самом деле, как это у людей работает? Воля небес или просто химия? Не пойму, проживи я хоть еще одну вечность».
– Ты чего? – Ксения даже поежилась, заметив странный внимательный взгляд рыжего кота. – В туалет? Пить хочешь? Ну, потерпи, в аэропорту постараюсь что-нибудь придумать.
– Сама потерпи, – проворчал кот, отворачиваясь. – Тоже мне, придумала. В туале-ет, – передразнил он девушку.
В Пулково было шумно и светло. Народ суетился, перекрикивался, волочил чемоданы и толкался у стоек регистрации. Кто-то уже пил шампанское из бумажных стаканчиков. Кто-то, наоборот, рыдал, потому что праздник, а билет — только в одну сторону.
Ксения, немного потрёпанная бегом, немного вспотевшая от забот, пробиралась по залу, стараясь не задеть переноской соседей по очереди. Переноска вела себя прилично. Внешне. Внутри же Правый размышлял.
«Так, момент истины. Нужно, чтобы они пересеклись. Чтобы совпали взгляды, запахи, вот это всё ваще. Только ведь если просто столкнутся — ничего не будет. Он в облаках витает, она, может, на бывшего обижена. Эх…»
Он выглянул из решётки. Вон и он — скрипач. Чуть мятый, с футляром через плечо, с выражением человека, который сейчас либо сыграет Паганини, либо сядет на чемодан и перестанет двигаться. Стоит у автомата, пытается расплатиться картой — неудачно.
«Так, Абраксас, держи за хвост — я иду ва-банк».
Правый слегка двинулся в переноске, выпустил коготь и аккуратно ткнул замок. Щёлк. Крышка распахнулась.
Ксения обернулась на лёгкий звук, но было поздно — рыжая молния выскочила из переноски и унеслась по залу. Она выругалась, коротко и ёмко, и помчалась следом, лавируя между тележками и чемоданами.
Правый пронёсся мимо старика с самоваром, ребёнка с конфетой и точно, выверенно прыгнул… на футляр скрипки. Сил хватило, чтобы сбить Олега с равновесия. Он охнул, отступил, чуть не упал — и врезался в Ксению.
Секунда молчания.
– Простите, – сказали они одновременно. Потом переглянулись. Потом снова сказали «простите», и оба засмеялись.
Правый между тем устроился рядом, сел, поджал лапы и начал вылизываться с видом кота, который всё рассчитал. Хотя дыхание у него сбилось, и хвост нервно подёргивался.
– Это ваш?.. – осторожно спросил Олег, глядя на кота.
– Ну, временно, – ответила Ксения. – Подкидыш. Бежал от одинокой жизни, наверное.
– Или к кому-то. Такое бывает, – сказал Олег и впервые за день почувствовал, что улыбается не усилием воли, а потому что по-другому нельзя. Они поговорили еще минуту и разошлись.
– С наступающим.
– И вас.
Люди вокруг продолжали спешить, ругаться, терять посадочные.
Кот довольно зевнул. Всё, можно было возвращаться к образу обычного домашнего питомца. Миссия, как принято говорить, почти выполнена.
Но для Ксении всё только начиналось.
Она украдкой наблюдала за Олегом, пока тот пытался уговорить автомат выдать ему воду за неработающую карту. Что-то в нём показалось ей странно знакомым. Голос… движение рук… Вдруг до неё дошло. Она уставилась на него чуть пристальнее, чем принято у незнакомцев. Скрипач! Тихонов. Олег Тихонов. Точно. Тот самый, что играл на Невском летом, прямо посреди улицы. Толпа, белая рубашка, свет в глазах и звук — такой, что дрожь по коже. И потом — его показывали в каком-то телесюжете. Говорили, что звезда, что надежда. Она тогда ещё подумала: «Интересно, каково это — быть таким, кого слушают молча?»
А сейчас он стоял тут, мялся у автомата, как обычный человек. Немного растерянный. Чуть помятый. И такой живой.
Что-то в груди Ксении чуть потеплело. Не пафосное «любовь с первого взгляда», нет. Просто… лёгкий толчок изнутри. Как будто кто-то сказал: «Посмотри ещё раз». Она посмотрела.
Олег в этот момент поймал её взгляд и улыбнулся. И всё — больше ничего. А ей почему-то стало спокойнее, чем за весь этот день. Чем за всю прошлую жизнь.
Любовь? Нет. Слишком громкое слово. Но если бы её сейчас спросили — верит ли она, что что-то может начаться сначала, — она бы, пожалуй, кивнула.
Без объяснений. Без планов. Просто — да, возможно.
Олег подошёл к ближайшей стойке информации, даже не надеясь на удачу, но всё же спросил:
– Билеты в Москву на сегодня ещё остались?
Девушка в форме с улыбкой уже протягивала заранее заготовленную фразу:
– К сожалению, все рейсы на сегодня полностью забронированы. Даже лист ожидания закрыт. Боюсь, только завтра, и то — ближе к вечеру.
– Ясно. Спасибо, – сказал Олег, не особенно удивившись.
Он отошёл в сторону, машинально проверил телефон, который по-прежнему не показывал никаких доступных билетов, и почувствовал, как на него снова опускается прежняя серая тишина. Она не была безысходной, скорее – пустой. Мир, в котором ты не успел. Не попал. Не вылетел.
Он достал бутылочку — ту самую, с надписью «365». Повернул в руке, покрутил. Отвинтил пробку. Хоть бы попробовать попросить билет ещё раз. Или загадать, чтобы появилась возможность.
– Молодой человек! – услышал он окрик за спиной.
Он обернулся. К нему направлялся человек в форме. Худощавый, с погонами, явно не старше сорока, но уже с лицом человека, который видел всё и всех, включая бухгалтеров из ада. На фуражке — герб. На лице — подозрение.
– Что это вы тут употребляете? У нас, между прочим, распитие спиртных напитков в общественном месте запрещено. Особенно в аэропорту.
– Это не... – начал Олег.
– Вот и не надо! – строго сказал полицейский. – У всех всегда не это. Пока не проверишь. А потом, понимаешь, и песня, и пляски, и один в сугробе.
Он выхватил у Олега бутылку с ловкостью, достойной фокусника, понюхал, посмотрел на этикетку, хмыкнул.
– Что за самопал? "Триста шестьдесят пять"... Поди, сам гнал?
– Это вообще-то подарок, – попытался возразить Олег, – необычное вино, восточное.
– Ага. Воняет как самогон с пряностями. Ну что, – полицейский обернулся, как будто ждал одобрения от кого-то за спиной, – конфисковываем как вещественное доказательство. И пройдёмте, гражданин. В отделение. Я вас официально оформлю. Ну, или не очень официально, по доброте душевной. У нас сегодня весело: зарплату задержали, премию урезали, зато план никто не отменял.
Он сунул бутылку в карман кителя, но, уже сделав пару шагов, замер, вытащил её снова. Глянул по сторонам и, не без интереса, понюхал.
– А чёрт с ним, – пробормотал он. – Всё равно с утра голова болит. Может, это и к лучшему.
Он отпил. Маленький глоток. И остановился. Присел на скамейку. Глаза его слегка расширились, лицо посветлело. Он, кажется, задумался о смысле жизни.
– Странное послевкусие… а почему я вспомнил про стюардессу по имени Жанна из Пулково?.. – пробормотал он. – Надо же, как хорошо она пахла… жасмином.
Он медленно встал. В глазах стояло выражение человека, внезапно понявшего, что живёт неправильно. Очень неправильно.
– Молодой человек, – повернулся он к Олегу, – а вы знаете, я ведь с юности мечтал играть на губной гармошке. Правда-правда. И ещё уехать в Ярославль. Не спрашивайте почему. Сердцем тянет.
Он сунул бутылку обратно Олегу, торжественно.
– Бери. Я никому. Иди своей дорогой. И да поможет тебе твой внутренний саксофон. Или что у тебя там. Скрипка, да?
Он повернулся и ушёл вглубь терминала. Нет, не ушёл — он как будто поплыл, свободный и невесомый. Через секунду его догнала стюардесса по имени Жанна — та самая, которой он издалека любовался вот уже несколько месяцев. Как ангелом. Никогда не решался подойти. Просто смотрел — как она идёт через зал, как носит форму, как держит осанку. Теперь она сама подошла. Спросила, всё ли с ним в порядке. Он что-то пробормотал про гармонию вселенной и жасмин. Она удивлённо усмехнулась. И не ушла. Как ангел. Или не ангел. Кто ж теперь разберёт.
Олег, растерянно глядя вслед ушедшему лейтенанту, пожал плечами и сунул бутылочку обратно в карман. В воздухе повисло ощущение абсурдного освобождения. Он всё ещё стоял у стены, размышляя, не вернуться ли к автомату с водой, когда услышал за спиной голос:
– Тихонов?
Олег обернулся. За стойкой одной из касс сидела женщина лет сорока пяти, с собранными в узел тёмными волосами и выразительными глазами, в которых одновременно отражались будничная усталость и непрошеное участие.
– Это вы были? У фонтана на Невском… летом. У меня племянница после этого полгода канючила скрипку. Говорила, что теперь понимает, зачем живёт. Я вас узнала ещё минут десять назад, когда вы подходили. Но подумала — нет, не может быть. А потом, когда этот… ну, полицейский к вам пристал, я глядела и всё думала: вот ведь, у кого праздник, а у кого конец света.
Олег неловко кивнул:
– Спасибо… но билетов всё равно, наверное, нет.
– Для вас — нашёлся, – сказала кассирша и ловко защёлкала клавишами. – Резервный. Для сотрудников, но никто из своих не летит. Значит, ваша очередь.
Она протянула билет через стекло, и в её лице появилась какая-то мягкая, почти заговорщическая улыбка.
– Не скажете потом, что в Новый год чудес не бывает. С наступающим вас, Тихонов.
Олег взял билет, чуть помедлил, будто не веря. Потом улыбнулся — впервые по-настоящему — и сказал:
– И вас. Спасибо. Честно. Даже не за билет. За то, что узнали.
***
Ксения сидела у иллюминатора и смотрела на тусклые, размазанные по стеклу огоньки взлётной полосы. Самолёт выруливал к старту. Правый свернулся клубком у неё на коленях, тяжело дышал и иногда по-кошачьи вздыхал. Переноску пришлось сдать в багаж — слишком уж свободолюбивый оказался пассажир. Так что теперь он сидел у Ксении на руках, плотно укутанный в её шарф, и изображал ручную грелку с характером.
– Ну и что это было? – тихо спросила Ксения, поглядывая на него. – Зачем ты туда прыгнул? Почему именно на него?
Кот приоткрыл один глаз. Потом зевнул и снова закрыл. Мол, не обязан всё объяснять.
– Думаешь, это знак? – продолжала она, будто сама с собой. – Что мы должны были встретиться? Или просто совпадение?
Правый мысленно застонал: «Сейчас начнётся. Анализ, сомнения, рефлексия… Как будто чувство — это банковская выписка. Прям вот всё должно быть с подтверждением, печатью и подписью от здравого смысла. У людей вместо интуиции — табличка в Excel».
Она снова взглянула в иллюминатор.
– Он вроде нормальный. Добрый. Глаза у него такие... живые. И музыка, ирония, скромность...
Кот качнул хвостом: «Скромность — это потому, что он думает, что неудачник. Вы, люди, такие милые в своём самообмане. Если кто-то не хвастается, вы сразу решаете, что у него трагедия. А если хвастается — что у него комплекс. Ни тем, ни другим верить нельзя. Зато эмоции — охотно, на пустом месте».
– Но, может, мне это просто показалось. Может, я сама всё придумала. Про чувства. Про... ну, возможность чего-то. Ведь он и имени-то моего не знает. – Она замолчала.
Кот тяжело вздохнул, встал, повернулся к ней хвостом и демонстративно улёгся, устроив её руку себе под бок. «Прямо по расписанию. Следующий этап: «я ему не подойду», потом «ну, а вдруг», и, наконец, «ладно, на всякий случай надену платье получше». Классика».
Ксения улыбнулась. И вдруг вспомнила:
– Он же сказал… что будет играть на катке. В парке Горького. Сегодня. В новогоднюю ночь…
Она тихо рассмеялась. Бесшумно, но радостно. Как будто что-то в ней щёлкнуло в нужном положении.
– Ну что, дружок,
