Что могут поручить пацану, только что окончившему школу? Конечно, то, от чего отказались почти все взрослые мужики.
В кармане — новенькие права, которые нам выдали вместе с аттестатом. В школе на уроках труда нас два года учили разбирать двигатели и «гонять» на стареньком «ЗИС-5», обещая романтику дорог. И вот — в законный выходной, в праздник 8 Марта — я за рулём старого самосвала.
Весна выдалась на удивление тёплой, в городе пахнет мимозой и свежестью. Город сошёл с ума. Куда ни глянь — мужики носятся. Кто с тюльпанами в целлофане, кто с авоськой, забитой бутылками. А я на линии, машина чихает, заводится с двадцатого раза и, кажется, держится на честном слове.
Самосвал трясёт, подвеска жёсткая, каждая яма отдаётся в позвоночнике. В кузове — уголь. Пыль от него повсюду: на приборной панели, в складках одежды, на зубах скрипит. Глянул в зеркало — ну чисто шахтёр из забоя. Только глаза сверкают.
Но времени нет. Сегодня — тот самый день. Рядом, на пыльном сиденье, подпрыгивает на кочках свёрток алых роз. Внутри, в самой гуще стеблей, я спрятал сюрприз — просто красивый брелок. Она вечно ключи теряет. За эти цветы я, не глядя, отдал весь аванс — до копейки. Пацаны крутили пальцем у виска. Плевать.
Я всю смену репетировал три слова. Первая передача — первое слово. Вторая — второе. Третья — третье. Вроде просто. А сейчас подъезжаю к её району, и ладони прилипают к рулю.
Последний рейс. Считаю минуты. Стрелка на часах ползёт издевательски медленно, а солнце уже торопится за горизонт. Рычаг на себя, кузов вверх. Уголь с грохотом пошёл... Наконец-то всё. Гоню через весь город. Светофоры будто сговорились: проскакиваю на жёлтый, где успеваю.
Красный. Рядом в «Волге» сидит чистенький дядечка в наглаженной рубашке, на коленях у него букет мимозы. Он брезгливо посмотрел на мой гремящий драндулет: мол, праздник же, чего коптишь? А я поддал газу, чтобы не заглохнуть. Мне к ней нужно.
Визг тормозов. Вот её двор. Вот подъезд. Сигнал.
Дверь открывается. Выходит. На ней светлое, лёгкое платье — видно, что ждала. Причёска, туфли. А я тут — на этой грохочущей груде металла.
Хватаю цветы. Иду к ней. Она остановилась. Смотрит. Я встал в двух шагах. Ближе нельзя. Смотрю на свои руки и ненавижу этот уголь. Пытаюсь незаметно вытереть ладони об штаны, но только размазываю черноту. Как я коснусь её, если от меня несет соляркой, а она пахнет весной?
Открываю рот, чтобы сказать то, что репетировал. А голоса нет. Всё пересохло. Три слова застряли в горле. Что-то мычу, протягиваю свёрток грязными руками:
— Я это... — выдавил наконец. — Я, короче...
Договорить не успел. Она шагнула вперёд.
— Не подходи, испачкаю! — крикнул я.
А она как будто не слышит. Подошла вплотную, взяла цветы, посмотрела на меня и обняла. Сильно, по-настоящему. Потом провела пальцем по моей щеке, оставив чистую полосу среди угольной пыли.
Белая ткань платья потемнела там, где коснулась моих плеч. Ей было всё равно.
— Дурак, — сказала тихо. И улыбнулась.
|
