Поводом к написанию этой статьи стал горячий недавний спор с коллегами о том, что пора исключать из школьной программы «Войну и мир», «Преступление и наказание», «Медного всадника», «Обломова», «Мастера и Маргариту». Предлагается ограничить круг школьного чтения простыми для понимания текстами, дать педагогу больше свободы, вариативности в самостоятельном выборе произведений для изучения.
Хорошо, когда подобные споры ограничиваются лишь рамками дискуссии. Но давно не секрет, что многие учителя фактически отказываются от изучения «Слова о полку Игореве», «Войны и мира», «Тихого Дона». Не по лени, а по принципиальным соображениям: классика не способна ответить на все вопросы сегодняшних дней, она сложна для понимания школьником.
Для меня, очевидно, что идея о свободе выбора как основании для расширения вариативной части учебной программы и сокращения обязательной выглядит несостоятельной.
Во-первых, остаётся непонятным, чья именно свобода подразумевается? Свобода педагога? Но она таит в себе риски учительской анархии и преобладания личных вкусов: «Толстой слишком толст, а Гоголя терпеть не могу». . А что мы будем делать с современной литературой, которую многие педагоги не знают, и о ней мало написано литературоведами?
Во-вторых, если речь идёт о свободе учащихся, тут тоже возникают сомнения. Позволив школьнику свободно выбирать, мы рискуем, что он отдаст предпочтение книге Джоан Роулинг, оставив без внимания труды Гоголя. Такой выбор может привести к поверхностному образованию, к созданию так называемых «слепых пятен» в знаниях. Ученик, избегая определенных тем, рискует не получить представление о ценных пластах человеческого знания и культуры, которые могли бы оказаться ему полезными и интересными, но которые он просто не сможет открыть для себя из-за отсутствия начального импульса.
Мысль, что современная литература ближе и понятнее нынешним подросткам, чем сочинения Толстого и Достоевского, основана на иллюзии и самообмане. По факту так считают те подростки, которые вовсе не читали этих авторов и вообще мало читают.
Таким образом, аргумент «свободы выбора» сам по себе не является достаточным основанием для радикального урезания обязательной части образовательной программы. Решение, вероятно, кроется в гибком подходе к структуре учебного плана, где вариативность будет присутствовать, но не за счёт полного игнорирования фундаментальных знаний и общекультурных ценностей.
Исключить из школьной программы « Войну и мир», « Преступление и наказание», « Мастера и Маргариту»?
Но названные произведения — это не просто литературные шедевры, а столпы русской культуры, влияние которых выходит далеко за пределы национальных границ. Эти романы изучаются в зарубежных школах, даже в таких отдаленных от России странах, как Южная Корея. Если кому-то они кажутся несовременными, то задам встречный вопрос: а что такое новизна и актуальность в эстетическом отношении? Разве классика не создает основу того художественного языка, на котором можно говорить и о вечном, и о преходящем.
Как раскрыть смыслы классического текста, приблизить его к сознанию ученика — это задача педагога. Но, ни в коем случае не принимать ставку на упрощение: ведь если допускать, что простота понимания — главный критерий при составлении школьных программ, то придется изучать «Филиппка» и «Каштанку» в 11-м классе.
«Война и мир», «Преступление и наказание» являются не только художественными произведениями, но и важными историческими документами, отражающими дух своего времени, социальные и политические реалии России XIX века. Они дают уникальную возможность понять исторический контекст, в котором формировалось русское общество, его ценности и устремления. Эти романы — ключ к пониманию не только русской литературы, но и русской культуры, философии.
Именно поэтому любые попытки исключить эти произведения из обязательного списка литературы, будь то в школах или университетах, должны вызывать решительное сопротивление. Это не вопрос литературных предпочтений, но вопрос сохранения культурной памяти, передачи ценностей и формирования образованного, мыслящего поколения, способного понимать и ценить свое культурное наследие и наследие всего человечества.
И Толстой, и Достоевский, и Булгаков, и Пушкин не менее актуальны сейчас, чем сто или полтораста лет назад. Они остаются во многом писателями более современным, чем ныне живущие мастера художественного слова. Парадокс лишь в том, что это не все ощущают и понимают.
Сочинения этих классиков как раз и отвечают на большинство вопросов и вызовов современности. Причем Толстой и Достоевский — прежде всех прочих. Стоит ли жить ради славы? Что такое истинное счастье? Каков смысл моего бытия? Это вопросы, над которыми задумывались князь Андрей Болконский и граф Пьер Безухов, — действительно вечные. «Преступление и наказание» — не просто роман о том, что убивать нельзя. Размышления главного героя о сверхчеловеке неизбежно приводят к раздумьям о серьёзных проблемах: какова роль насилия, революционных взрывов в истории, как соотносятся якобы высокие цели и низменные средства для её достижения, какую роль играет вера в познании бытия? Булгаковская тема «романтического мастера», обретающего «покой, но не свет», – это лишь одна из множества граней произведения, которое способно вызвать размышления о природе творчества, о нравственном выборе и месте человека в мире.
Если мы откажемся от этой основы, то столкнемся с опасностью редукции. Забвение ведет к обеднению читательского опыта школьника. Вместо того чтобы учиться декодировать сложные, многослойные смыслы, они будут вынуждены довольствоваться упрощенными интерпретациями. Культурные коды, накопленные веками, перестанут работать, поскольку не будет ключа к их пониманию. Это значит, что мы лишаем молодое поколение инструмента анализа, благодаря которому они могли бы успешно ориентироваться в информационном потоке, отличать подлинное от суррогатного, глубокое от поверхностного.
Беда современного школьного образования не в том, что школьная программа преклоняется перед «веком минувшим» и его гениальными шедеврами. А в том, что отсутствует концепция преподавания литературы: неясны цели обучения. Литература в школе продолжает восприниматься как инструмент нравственного или идеологического воспитания — как прикладное явление, а не как эстетический, культурный феномен.
