Увертюра
Гадок в Москве февраль. Гадок, противен. Январём уже вконец измотаны москвичи – морозы, метели, иной год и слякоть промозглая. В феврале сердечко к весне, к теплу рвётся, вон из опостылевшей душегрейки на солнышко. Ан нет, вытянет зима из рукава свой козырь февральский и, издеваясь над людишками, шлёпнет им по́ столу – бита ваша карта, зряшные, нате, терпите, за благо телесное получить - ещё пострадать придётся. Зла зима! Бывает иногда красива: в тот день, вроде как, и прощаешь ей многое, но пройдёт холодный, солнечный, искрящий миг и – вон опять запуржила, завьюжила! И ползут по снежным торосам москвичи от Даниловской слободы до Сухаревой башни, кряхтят на Никольской, чертыхаются на Дорогомиловской, матерятся на Рогожском…
Под стать уличной и в душах погода вьюжная – только-только, как Гражданка отгремела: Москва бедная, обшарпанная, облезлая. По переулкам как стемнеет тихо, фонари редкие, темень по ночам. Холод, дрова на вес золота, по утрам под унылый церковный звон бабы с санками тянутся за водой к колонкам…
Что тут скажешь? Тяжёлые времена! Да все времена тяжёлые, просто одни тяжелее других. Так летописи говорят. Точнее, не летописи, а те, которые пишут их. Люди ж пишут, вот потому и тяжело. Человеку всегда тяжело: богатому тяжело от денег, бедному – без них, больному от хвори, здоровому… Здоровому тяжело потому, что либо бедный, либо богатый. Тут круг и замкнулся.
Но и в тяжкие времена полоса светлая найдётся. Это как ночью – стои́т тёмный дом, свет погашен, чёрной слюдой переливаются оконные стёкла в рамах… Ба! А в дальнем окошке лампочка работает, сквозь занавески жёлтым лезвием темноту на улице режет. И на душе сразу легче как-то… Не сгинула жизнь, нет, пробивается сквозь тягомотные мучения! Где б ещё такое окошко ночью встретить? А бывает и так, что не человек в ночи лампочку отыщет, а та сама - навстречу ему. Вот ровно так и завяжется сегодня одна любопытная история в февральской Москве.
Познакомьтесь, человек этот – Никодим Сорокин, жилец второго подъезда дома номер один по Воротниковскому переулку, что на Новой слободе. Сорокин наш хлеб даром не жуёт, служит, заведует шлангами, баграми, мешками, бочками и всякой прочей утварью на Бутырской пожарной каланче. Фураж конский тоже в его ведении. Раньше в таком статусе Никодим ключником бы звался, клетями заведовал, но времена поменялись и противное, как конская какашка, слово завхоз пришло на смену.
Лампочкой же Никодима Сорокина обернётся немолодой мужичок в поношенном бушлатике и тюбетейке с порыжевшими узорами. Он сейчас перебрался с Цветного бульвара на Пименовскую и бодро шагает, как мы понимаем, в сторону Воротников. Ну посмотрим…
А Никодим сейчас в бумазейных портках и войлочных тапках на босу ногу пока ни сном, ни духом что вокруг закручивается - в своей крохотной кухоньке с лохмотьями краски на стенах пьёт вечерний чай, выскребая из стеклянной банки остатки малинового варенья. Щемит как-то в груди у него под старенькой косовороткой, словно некое сновидение ждёт свидания. С тем пока и оставим Сорокина - пусть потомится в предвкушении ночи и, даст Бог, наберётся сил, поскольку свет лампы иногда может случиться столь несносно ярким, что не каждый и вытерпит. Да к тому же интереснее, что тюбетейка наша прошла аккурат под окнами Никодима, повернула на Долгоруковской налево и в тамошнем доме с залепленным снегом номером поднялась в третий этаж, который занимали две квартиры.
Левая стояла в тёмной кладбищенской тишине, из правой сквозь дверные щели сквозил свет, валил табачный дым и возбуждённое многоголосье, а над звонком висел пожелтевший клочок бумаги с просьбой: «Прошу повернуть». Тюбетейка раза три повернула ручку звонка…
Какая-то ухоженная девица в платье-дельфос густого алого цвета открыла дверь, и тут же лестничная площадка захлебнулась оранжевым цветом и гулом голосов, хлынувшими из прихожей.
- Лазарь! – девица радостно кинулась на шею, расцеловала в стариковские щёки и сей же секунд растаяла в никотиновом угаре и патефоновых звуках известного всей Москве романса «Осы́пались розы». Лазарь поправил съехавшую набок тюбетейку, откашлялся...
Квартира была семи комнат, с огромной кухней, откуда шёл выход на такой же огромный балкон. Везде горел свет, и следовало от чего: в шести комнатах за расставленными столами пёстрая, по-нэпмански красиво одетая публика играла в карты. Каждая комната ведала своей игрой: преферанс, тыща, бура, шмен-де-фер, двадцать одно, живодёры, которую предпочтительнее называли «третий лишний». Повсюду царило оживление, хохот, картёжникам претили молчание и азарт: проигрыши и выигрыши стопок червонцев и сотенных являлись не более, чем детской забавой, поводом позубоскалить над неудачниками и пнуть под дых счастливчиков.
В кухне царила обслужливая суета – для гостей метались на подносы расстегаи с рыбой, тарталетки с икрой… Дамам и господам преферансистам в мельхиоровые блюдца укладывались нарезанные ломтики копчёной осетрины с хреном и уксусом… Дверь балкона постоянно хлопала: мелкая челядь в белых колпаках и фартуках беспрерывно тащила внутрь шампанское, водку, крымские вина и армянские коньяки…
- НЭП… - скупо ухмыльнулся Лазарь, вытер ботинки о коврик, тюбетейку не снял и, не тревожа игроков, проскользнул в седьмую комнату.
Внутри той контраст с разгульным балаганом секундой ранее был ломающим: покойная тишина, в глубине которой на дубовом столе приглушённо лился свет из-под зелёного абажура. Тени плотных гардин, огромных горшков с фикусами, разделяющими шкафы с тяжелыми фолиантами прошлых лет, густой персидский ковёр, своей кромкой падающий в бассейн тихого света… И силуэт за столом.
Лазарь бесшумно прошёл в угол комнаты и тоже силуэтом сел в огромное кожаное кресло:
- Я здесь.
- Нет никого пунктуальнее в этом мире. Как же я рада тебя видеть! - звук чарующе-низкого с хрипотцой голоса перекатился волной от стола к креслу. – Позволишь подойти?
Лазарь отказом поднял ладонь:
- Позже. Шепни о нём, Наина.
- С превеликим! И пяти минут нет, как ты прошёл под его окнами…
Свет лампы начал тускнеть, и сумрак растворил комнату вместе с разговором двух силуэтов.
Вдруг записалось. О большом, что приходит с годами. С юмором и слезами, радостью прожитого и сожалением несделанного. Каждый идёт своим путём, каждый своё напишет итогом. Но тут, вдруг - а почему нет? Ведь можно же, да, так вижу!
Да ладно, понравится - слава Богу, скажете, дальше пойдём. Нет - тогда и не надо. Будем конкурсы читать. )))
