Рассказ.
Иван Кузьмич Плотников поднялся рано, темно ещё было. Почистил в темноте дорожки от лёгкого пушистого снега, хотя можно было и не чистить. прошёлся по двору, наведался на баз, где смирная коровенка аппетитно жевала сено. Всё было как обычно, и в иной раз дед ушёл бы довольный, но сегодня он отругал свою подопечную:
- У, холера! Всё бы только гадила! Напасись на тебя сена, язви тя в корень! – Подошёл к кормушке, положил в неё клок выпавшего сена, плотно прикрыл за собою дверь и двинулся к сараю с углём. Насыпал ведро угля, прихватил охапку чурок на растопку, отнёс всё это в баню. Сел в предбаннике на лавку, подышал немного в темноте, потом закурил. Ему показалось, что сидел он долго, но когда вышел за дверь, темнота лишь слегка разредилась.
- Чтоб тя разорвало, холера! – выругался он теперь уже на ночь.
Он опять нырнул в сарай, вынес ещё ведро угля и понёс в хату. Споткнулся в сенях обо что-то, чуть не упал.
- Дед, что ты как домовой! Всех мышей распугал! – заворчала бабка Наталья из спальной. Спал бы себе да спал. Ведь ночь на дворе! А то не управишься. Не на работу ведь!
- Во-во! тебе бы только спать! – И вновь вышел из хаты, прихватив пустые вёдра. Колонка далеко - авось, пока натаскает воды темень-то и рассосётся.
Бабка Наталья знала, почему деду не спится. Вчера учительница молоденькая приходила, звала её старика в школу рассказать ребятишкам о фронтовых путях-дорогах. А какой с него рассказчик! Она сама, уж насколько близкий человек, а ничего добиться не могла за все эти годы. Так и сказала учительнице: дескать, толку не будет, милка, пустое! Сперва, как вернулся с фронту, Наталья приставала с расспросами: что да как? А он: «Воевал как все, чо рассказывать!» а сам, бывало, курит – аж почернеет весь от дыму. С тем и отступилась от него жена. За все годы, сколько ни приглашали Ивана Кузьмича в школу, в клуб – ходить ходил, а выступать наотрез отказывался: не могу, дескать, рассказывать, язык деревянный, что ты сделаешь! Вот и вчера пообещал и придти, и пару слов сказать, да где уж ему!
Бабка Наталья кряхтя поднялась с постели, пошлёпала босыми ногами по остывшему полу в поисках тапок – шут их знает, где оставила надысь! Погремела чайником, затопила печь: темень за окном поредела – завтрак готовить надо. Хлопотный день ныне.
Вскоре вернулся дед. Совсем одурел старый: в баню котёл воды натаскал да и в сенцы четыре ведра приволок.
-Ну вот, как будто и всё! – удовлетворённо заключил Кузьмич. – Курам дал, поросёнку насыпал, можно и за стол теперь. Завтрак-то готов?
- Готов, готов! Умывайся. Заморился небось. Нечистый оседлал тебя спозаранок.
После завтрака Кузьмич вынул из комода коробочку, где хранились его награды. Осторожно раскрыл её. Бережно, будто боялся потревожить события полувековой давности, брал по одной, раскладывал на голубой скатерти. Потом долго смотрел на каждую медаль, грея её скудным теплом сухой ладони… вот они, лучшие годы, прошитые пулями, контуженные и ломаные чёрным смерчем войны… и остались от них семь кусочков памяти, которые хранятся в дальнем углу комода, и только в День Победы степенно сияют на ласковом майском солнце.
Иван Кузьмич любовно почистил каждую медальку и Орден Красного знамени бархоткой, которая хранилась тут же в коробочке.
Бабка Наталья достала парадный костюм мужа, долго возилась с ним, подгоняемая нетерпеливым ворчанием деда.
- Ну чо ты, отец, время ещё десяти нет, а тебе к двенадцати, успеешь ещё!
Но дед уже ходил взад-вперёд, беспокойно поглядывая на часы. А стрелка ползла предательски медленно.
- У нас часы-то верно ходят?
- Да верно, ныне утром ставила. Сядь ты, боже мой! Чисто маятник!
- Ты, мать, знай вон костюм шпарь, да мотри не сожги. А указ себе я и сам найду… Может, я речь мозгую.
- Да неужто говорить будешь, Вань?! – Наталья всплеснула пухлыми руками, забыв об утюге.
- Утюг мотри! – зашумел на неё дед, и снова зашагал. Глаза его непривычно горели на маленьком морщинистом, как моченое яблоко, лице. Дед не соврал. Он пытался откопать в памяти какой-нибудь случай, как советовала учительница, чтоб поинтересней. Дети… они любят про немцев, про разведчиков слушать. А где ему такое сыскать? Сам он простым солдатом был, окопы обживал, за немцем не следил, а бил его , гада, в упор – такая ему задача вышла. Зря, видно, обещал. Ничего не сможет он рассказать интересного. Окопная жизнь… чего интересного? То закапываешься, то откапываешься… Не интересно… Что же тогда сердце зашлось, да голову будто холодом прошило? Иль привиделась пляска смерти на чёрном снегу? Хороший у неё шабаш был… Сколько людей покосила, чёртово отродье!..
- Всё, отец, готово твоё мундирование!
Иван Кузьмич облачился в чёрный костюм, застегнул белую рубашку на все пуговицы, приладил медали и орден. Застыл, как на параде, долго смотрел он в зеркало на свою маленькую сгорбленную фигуру, на седой, зачёсанный назад чуб… О чём думал старый солдат? То ли о молодости своей, когда он, красивый, сильный парень, был грозой девчат. То ли о боях под Киевом, где его контузило, после чего стал он сохнуть… А, может быть, думал, что вот собрался он идти к ребятишкам рассказывать о фронтовых дорогах, а друзья его на тех дорогах остались навсегда… Мишка Громов, Пашка Горюнов, Петька Любимов…
Бабка Наталья наблюдала за дедом из глубины комнаты и поминутно смахивала слёзы с пухлых щёк.
- Ну чо ты, Ваня,.. может не так чо? – спросила наконец жена, нарушая тягостное молчание. – Аль забыл чо?
- А?.. Забыл?... – очнулся дед. – Нет, не забыл. Ты иди, мать, обед готовь, я ведь скоро приду.
- Да ты не ушёл ещё. Вот пойдёшь, я и поставлю. Иди-ка, сядь сюда, - присела она на диван. Дед опустился было рядом, но, вспомнив о наутюженном костюме, тут же вскочил и стал опять ходить по комнате. Лицо его посуровело, мысли блуждали где-то в потёмках…
- Господи! Да что это за наказанье! Ну что ты измаялся весь, Ваня, места себе не находишь, - запричитала жена. – ведь посмотри на себя – серый весь, чисто землёй покрылся! Господи! Чо…
- Молчи! Запричитала! На тот свет провожаешь что ли? Иди вон варку ставь, сказал!
Бабка метнулась на кухню.
Что н и говори, а тяжело деду почему-то. так тяжело, что хоть и не ходи вовсе никуда. А не пойти – так ещё хуже. Растревожилось сердце, разболелось. Будто приподняли пласт жизни, под которым обнажились незаживающие раны. Саднят, кровоточат они, и ничто не может унять эту боль. Пока среди людей, в сутолоке – забывается она, но стоит взгрустнуть – соль воспоминаний бередит душу, и вновь перед глазами остекленевшие глаза лейтенанта, в которых навеки застыл упрёк… А может и не было ничего: ни лейтенанта, ни упрёка – может всё это в бреду? Ведь тогда его контузило, и очнулся он в медсанбате. Откуда же это всё взялось?
Их часть вела бои на Киевском направлении. Иван не помнил, как всё произошло, но наконец сообразил, что ползёт и тащит лейтенанта, который тихо стонал, и временами с трудом проговаривал: «Давай, солдат, давай!». То ли в бреду, то ли наяву просил Ивана поскорее довезти его до пункта назначения. Страшно болела голова. Казалось, что снаряды рвались не в округе, а у него в мозгу. Память то проваливалась, то вновь всплывала, а солдат всё полз и полз. Обхватывая поудобнее щупленькое тело лейтенанта, он увидел, что их настигает немецкий танк. Что было сил Иван потащил раненого к линии окопов, она была совсем рядом, в десяти шагах. Буквально из-под гусениц он свалился в окоп, а командира стащить не успел. И, когда железная громадина проскрежетала над головой, с бруствера сползло разорванное тело лейтенанта. Солдат смотрел в застывшие глаза, а сердце становилось тяжёлым и холодным, потом оторвалось и полетело куда-то вниз. Открыв глаза, он увидел белую косынку медсестрички…
В школе было тихо. В фойе стоял Сергей Гаврилович Чернышов и рассматривал улыбчивые лица ребят на красочном стенде. Иван Кузьмич подошёл к нему, поздоровался.
- Будь здоров, Кузьмич, какими судьбами? – протянул ему руку Сергей Гаврилович.
Как хорошо, что они вдвоём пойдут на встречу с ребятишками! У Ивана Кузьмича даже настроение поднялось рядом с этим весёлым, бравым фронтовиком. Сергей Гаврилович, несмотря на преклонный возраст, был ещё энергичен и работал в колхозе бухгалтером.
Прозвенел звонок, и шумная ватага высыпала из всех дверей. Молодая учительница Наталья Васильевна провела гостей в класс, где уже всё было готово: на доске висели плакаты на военную тему, учительский стол был покрыт красной скатертью, стояли цветы в горшочках. Ребятишки шумно входили в класс, но, увидев двух пожилых людей, затихали. Не скрывая своего любопытства, они рассматривали знакомых дедушек с орденами на груди и о чём-то тихо спорили. Общительный Сергей Гаврилович уже разговаривал с чернявым мальчишкой, а Иван Кузьмич сосредоточенно рассматривал плакаты и спиной чувствовал пристальные взгляды учеников.
И вот всё затихло. Наталья Васильевна сказала, что сегодня, в преддверии праздника Дня Советской армии, приглашённые гости, ветераны Великой Отечественной войны, поделятся своими воспоминаниями.
Первым говорил Сергей Гаврилович. Сразу видно – мастер. Заслушался Кузьмич о том, как прокатил через всю войну танкист, как сам горел не раз и врага жёг, как громил фашистов на земле русской, как Европу освобождал, как встречали их в Чехословакии, и женщины плакали – во всех странах плакали они одними слезами – как домой возвращались с победой! Нет, Кузьмич так не сможет, да и о чём говорить-то, воевали, как все…
В страшном волнении поднялся смущённый фронтовик, когда Наталья Васильевна назвала его. Зашарил по карманам, чтоб утереть лоб, покрывшийся испариной. Из головы сразу всё улетучилось.
[justify] - Дык вот, ребятки, - начал он с трудом. – живём мы хорошо, справно живём. Тогда… надо сказать… тожа хорошо жили, только фашист проклятый… поломал нашу эту жизню… да… Нас с Павлом, дружком моим, сразу после уборки хлеба взяли на фронт… Так вот случилося. Вместе мы и воевали, друг дружки держалися. – Он снова вытер лоб платком. – Только в одном бою потерял я его. Послал командир его нарочным – так и не вернулся. Убили его. Это уж потом мне сказали… Надо было вместе идти – можа и схоронились вдвоём-то. дык командир не позволил… так вот
