- Иван Кузьмич, а за что вам орден дали? – спросил востроносенький мальчишка.
- Дык это за танки. Набили мы их… под Сталинградом дело было… Много железа положили там… да и людей тожа… так вот случилося… Дрались с танком отчаянно: кто кого одолеет – или ты его прикончишь, или он из тебя кашу сделает,.. да-а… Ну, ничего! Одолели его, подлеца! Ездил я надысь в Сталинград, Мамаев курган смотрел. Хороший памятник там возвели… Солдат, видно, делал его…
Он замолчал, глядя в пол. Так и застыл, будто забыл что в классе стоит, а не на Кургане. Ребята тоже затихли, скорее сердцем понимая неприкосновенность этого скорбного молчания. Наконец Иван Кузьмич встрепенулся:
- А так чо рассказывать? Тяжко было победу добывать… А как же? На войне легко не бывает.
- А вы генералов видели? – тихо спросил белобрысенький за первой партой.
- А как же, выдывал, приходилось… и не раз. Много их было, генералов –то, разные все. И только глаза у всех одни… тяжёлые глаза. Такую войну обмозговали генералы наши!
- А на войне страшно? – робко проговорила девочка с большими белыми бантами и хрупкими глазёнками.
- Страшно? – Фронтовик задумался. – Страшно не то, что смерть в макушку дышала, а то, что оставляли нам фашисты-изуверы: пепел, кладбища, сирот. куды ни глянь – кресты да пепел. Сердце сжималось от картины такой. Так вот было… Я не дошёл до Берлина, как Сергей Гаврилыч. Списали меня в сорок четвёртом. А хотел увидеть матерей ихних: какие они, матери фашистов…
Домой пришёл Иван Кузьмич бледный, тихий. Переоделся, сел за стол. Бабка Наталья подала ему тарелку душистого борща.
- Ты, мать, налей-ка мне стаканчик.
Жена не стала перечить.
- Да бутылку-то не убирай, много не выпью.
Душа разрывалась смотреть на Кузьмича. Шмыгая носом, она ушла в переднюю и села за вязанье.
Старик ел неохотно. Всё молчал и смотрел на солонку долгим, немигающим взглядом. Потом вдруг будто вспомнит что, пропустит ложку борща и вновь застынет в тяжелом оцепенении. Мысли пронзали огромный пласт времени и увязали в грозных сороковых, будто именно с них начиналась жизнь, ими , видно, и закончится. Проходят перед глазами чередой трудные версты надежд, потерь, веры и ожидания. И горе, всюду и во всём… горе и смерть. Как хотелось всё это одолеть побыстрее! И выжить… одолеть и выжить! Ему повезло, он выжил. А Пашка… Эх, Пашка! Кабы вместе тогда пошли!..
Бабка уже довязывала носок, борщ давно остыл, а Кузьмич всё сидел над стаканом горькой водки.
Вечером надолго задержался на базу. Начищал и без того чистый двор, разговаривал с пегой коровкой, которую и держал-то невесть зачем: что им , двух пенсий мало? Долго сидел в хлеву в густых сумерках, рядом с аппетитно жующей животиной. Напоследок потрогал тёплые бока коровы пощупал крестец и, бурча под нос «так вот случилося», ушёл.
Телевизор глядеть отказался, сослался на усталость и улёгся в постель. долго ворочался, а потом всё-таки заснул.
И привиделся ему странный сон. Будто идёт по полю его комбайн, за штурвалом старшенький его, Васятка. А сам Кузьмич притомился, решил отдохнуть под копной соломы. Подходит к ближней, глядь – а около неё лейтенант его молоденький лежит. Мёртвый. Новая на нём гимнастёрка, значки, ордена, сапоги хромовые блестят… Оробел Кузьмич. «Что ж ты здесь-то, ты ж должен в братской могиле лежать,» - всплеснул руками старый солдат. Вспомнил, как не донёс командира до медсанбата. И вот лежит он теперь посреди поля… Хотел поднять его Кузьмич, но никак не может отделить от стерни дорогое тело, будто припаян лейтенант к земле. «Нельзя же оставлять его так, тут комбайны ходят, раздавят». Только подумал, как стал лейтенант легче ребёнка малого. Взял его на руки Кузьмич и понёс через всё поле в село, к обелиску. Принёс и положил у самого вечного огня. Люди венки несут к обелиску, откуда ни возьмись фронтовики появились: генералы, полковники, рядовые – все в орденах… да и сам Кузьмич в своём парадном костюме стоит на коленях перед лейтенантом. И так тяжело ему на душе, впору самому бы лежать на месте командира. И слышит он свой голос: «Прости, браток, не донёс я тебя тогда». Но не удивился тому, что сам он не говорит, а голос его звучит. И хотя мёртвые не слышат, повторил ещё раз: «Прости, браток»
