Серёжка испытывал какое-то странное чувство: то ли недовольство, то ли жалость – он ещё не понял. На комсомольском собрании говорили как будто всё правильно. И всё-таки чувство вины перед Колькой осталось.
Комсомолец Николай Ряднов, ученик 8 класса, не выполняет общественных поручений. А когда он был пионером, разве выполнял их? И когда вступал в комсомол, тоже не выполнял . Правда, обещал исправиться, но не исправился. Следовательно, в Комсомоле ему делать нечего, если рассуждать логично… об этом и говорили сегодня на собрании все наперебой. А если исходить с точки зрения малахольной натуры Кольки, так он никогда не будет их выполнять: ему бы , тугодуму, с учёбой справиться, до экзаменов дотянуть, не сорваться. И чего они к нему привязались, будто не знают?..
Идя с собрания, Серёжка вспомнил жалкий вид Кольки, когда он, совсем пришибленный громкими словами, не знал, куда деть свои длинные руки, и почему так неуклюже устроен человек, что некуда спрятать голову. Сергей искренне сочувствовал ему, но на собрании ничего не сказал в его защиту.., слова куда-то все попрятались. Да и чего защищать-то – ничего не изменится. Он задавал себе вопрос: почему Колька такой, в кого? Ведь все в семье у него работящие, шустрые,.. а он как не свой – такой немощный, бессловесный, постоять за себя никак не может. Всегда хотелось взять его под крылышко, чтоб он там обсох, обогрелся. Но сколько ни дышал на него Серёжка, тот не отходил. И для чего принимают таких, как Колька? Для количества? Балласт, чтоб не опрокинулся авторитет комсомольской организации школы…
На улице вечерело. Бледный полумесяц только ещё настраивался светить и, видно, выбирал на небе место поудобнее. Серёжка позавидовал ему, правда, не понял почему. Может, потому, что места на небе много, есть где развернуться, и никто его не осудит… он один на всем небе, а звёзды… так те рады хороводиться вокруг него…А может, Серёжка завидовал его свободе, его независимости? Но разве сам он не свободен? Теперь, как никогда раньше. Свободен так, что хоть волком вой от свободы этой. Нет, всё не то.
У Славки Коршунова был открыт гараж. Серёжка заглянул туда: Славка с отцом возились в машине. Мальчишка был весь выпачкан, но доволен.
- Привет. Откуда?
- С собрания. А ты что, забыл?
-Да нет, не забыл. Отец не пустил, говорит, машину надо делать.
-Да-да, Сергей, это я виноват, - отозвался дядя Костя. – Но ничего, обошлись ведь без него? Обошлись. Ну а мне не обойтись. Так что пусть ваши ребятки не обижаются на нас.
Серёжка ничего не ответил, только пожевал губами и пошёл домой. Было обидно. Ведь Славка комсомолец, на хорошем счету. А чем он сейчас лучше Кольки? Кольку отделали как следует, а этот… улыбается. Он, Серёжка, тоже мог плюнуть на всё… ему тоже не до собраний… Но дисциплина, о которой все говорят,.. разве она не для всех?
Калитка сухо скрипнула и замерла. Дома никого не было, и Серёжка вдруг почувствовал себя усталым. Ничего не хотелось делать, и видеть этот пустой дом было страшно. Он с детства боялся темноты в ограниченном пространстве, в этом никому не признавался. Но теперь, ещё засветло, он почувствовал такой же жуткий страх, от которого звенело в ушах. Почему? В доме никого нет, не с кем перекинуться словом. Стены отгораживали парнишку от всего мира… Пустой дом… Пус-с-стой! Слово-то какое! Словно ветер осенний по коже продирает…
Серёжка встал. Надо что-то делать. Вначале накормит поросёнка и курей. потом приберётся в доме. И ужин. Что бы такое приготовить? Яичницу? Или картошку отварить? А может, пожарить? Это всё, что он мог готовить.
Отец застал его за мытьем посуды. Мальчишка посмотрел на него и опустил глаза.
- Что, не нравится? – пьяно спросил батя.
Серёжка молчал, продолжая своё дело. Как всегда отец начал упрекать сына за то, что он волчонком смотрит. Его назойливость раздражала парня до крайности.
-Давай ужинай и ложись отдыхай, - стараясь быть спокойным, проговорил он.
-Нет, ты мне скажи, почему ты меня… Отец я тебе или не отец? – Мужчина сел за стол.
-Ты хоть бы руки помыл что ли!
-Цыц, щенок! Отцу указывать?! – Он стукнул по столу. – Ишь какой!.. У матери научился? – Окаменевшее лицо, такое неприятно холодное и чужое, какое-то время смотрело мимо серёжкиного уха, а потом опрокинулось безвольно на темные руки.
Сын поставил на стол сковородку с картошкой и тарелку с огурцами.
-Ты на мать не смотри… Меня слушай… Со мной не пропадёшь! – отец захватил щепоть картошки и отправил в слюнявый рот. Серёжка молча подвинул ему вилку, но тот её не заметил.- Я всё умею… всё! А мать твоя, знаешь, кто она? – Пока он пережёвывал, забыл, о чём говорил, но продолжал свою пьяную бессвязную речь, вспоминая друзей, соседей, повариху,.. - всё в конце концов сводилось к матери, будто она была центром его сумбурной пьяной жизни. Потное лицо его скверно морщилось, он скрежетал зубами и тяжело сопел, а масленые пальцы слипались в кулак.
Серёжка старался не смотреть на этого безвольного, слабого человека, раздавленного неурядицами семейной жизни, жалкое существо – то, что осталось от его отца. А ведь совсем недавно он так гордился своим батей (отцу нравилось это слово)! Любил всегда встречать его у калитки возвращающегося с работы, пахнущего соляркой, уставшего, но весёлого, доброго и молодого.
После ужина они шли в сарай и до глубокой ночи мастерили там что-нибудь. Отец был мастак на выдумки: тележку какую с моторчиком, поливалку, культиватор для огорода… Серёжка, пока отца не было дома, разбирал эти премудрости, а потом пытался сам собрать, но у него не получалось. Отец видел этот разбой, широко улыбался, говорил: «Молодец! Ковыряйся, доходи до всего сам!» и довольно добавлял: «В меня пошёл!» Тогда Серёжка был очень счастливым. Как жаль, что это всё закончилось. И началась черная полоса: родители разошлись, отец запил… Почему так произошло, он не знал, мог только догадываться: мать с отцом часто ругались крепко. Он уходил, не мог на это смотреть. А теперь смотрит каждый день только на пьяного отца. Все надежды на то, что всё наладится, и они заживут как прежде, не оправдались. И отец с каждым днём все больше терялся в пьяном угаре. Мальчишке было жаль отца, но как помочь ему, он не знал.
-Ты меня слушай… Ты у меня один, и я обязан воспитать тебя. Я тебя доведу… доведу до ума, это я тебе говорю… Ты у меня один, один…Да-а, надо было ещё тебе братишку или сестрёнку… но… - отец покрутил пальцами. – мать не хотела… не хотела она… Говорит, хватит мне двух дармоедов… Это тебя и меня, значит…
Серёжка морщился, но молчал. Отец ругал мать самыми скверными словами, выплескивая всю мерзость, что скопилась за день у него в сердце от тяжелой обиды, которую он не мог ни укротить, ни пережить. Гуляла она вольно в его душе, отравляя гнусью всё его существо. Облегченный руганью, отец опрокидывался на старенький диван в мертвецком сне. По утрам он вставал тяжело, подолгу сидел, опустив голову над столом, иногда проводил ладонью по лицу, будто стаскивая паутину. Не завтракая, уходил на работу, бросив у порога сыну:
-Смотри тут за домом.
Не тех слов ждал сын. Давно уже хотелось поговорить по-мужски: как ему быть после восьмого класса, в училище податься или в техникум, а, может, в девятый класс пойти? Да и вообще! Он до звона в сердце завидовал Славке, который вместе с отцом возился в машине… и ходить к друзьям он перестал из-за того, что не мог смотреть на их семейный уют…
Серёжка уложил отца поудобней на диван, снял ботинки, помыл их и поставил у порога. Пошёл на задний двор, где сытно похрюкивал поросёнок, сел на скамейку у сарая, в котором частенько раньше проводили они с отцом время, достал сигарету и закурил. Вообще-то он не увлекался и злоупотреблял только когда ему было очень одиноко. В голову ничего не шло, там было так же темно, как и на дворе. Оттого, что рядом никого не было, ему стало неприютно, даже жутко. Но страх был не тяжелый, всеобъемлющий, а какой-то маленький, но въедливый, будто клещ, что присосётся и не скоро отвалится. Может, это страх перед будущим? Что ни говори, а неизвестность всегда пугает. Мать ушла от них, отец пьет. До него никому нет дела. Дни его были отвратительно однообразны, только в школе немного отвлекался: уроки, после спортивные секции, иногда мероприятия или собрания. Вечером пьяный отец и его вечная жалоба на жизнь, которая почему-то оказалась прожитой не так, как хотелось… и вот теперь предстояло как-то изменить весь этот привычный распорядок. И сразу появилось множество вопросов, требовавших серьезного решения. Но мальчишка был ещё не готов ко всему этому и помочь никто ему не пытался. Не было в нем чего –то главного, силы, уверенности, без чего невозможен этот шаг в будущее. Нужна поддержка, опора,.. а ничего этого не было. И всё так плохо.. Дома пьяный отец, мать на уговоры не поддается, от товарищей он отошёл, в школе тоже было не до уроков, появились двойки. Хотел поговорить с Надеждой Васильевной о своих печалях, эту учительницу он уважал и доверял ей. Но всё откладывал, ждал чего-то… Да и потом… не любил Серёжка нытья… на отца насмотрелся. Было в этом что-то нехорошее, хлипкое… А как всё исправить, не знал, не умел.
По небу плыл месяц… Белый, такой молодой и спокойный. Почему он такой спокойный? Потому что уверенный? В чём? Всё у него получается, всё у него на месте… маршрут его известен, никто с пути не собьет… И нет у него пьяного отца, которому наплевать на своего сына, и матери, ищущей своё счастье. К чему месяцу метаться? Серёжка снова позавидовал ему.
Парнишка вздохнул. Тяжко, муторно… хотелось сбросить с себя эту тяжесть, как плащ после дождя. Влез он во взрослые проблемы, а как разрешить их, ума не хватает. Сидеть одному стало невмоготу, и он решил сходить к бабушке.
По дороге в самом освещенном месте улицы встретился с Колькой Рядновым. Тот шёл с Козеногой, длинным тщедушным детиной, известным бездельником. Оба курили и были навеселе. Серёжка удивился: вот так новости! Поравнявшись, Колька несколько развязно спросил:
- Куда лыжи навострил?
- Не твоё дело.- Серёжка почувствовал то же самое угрюмое сопротивление, которое вызывал у него отец. Может, с Колькой нужно было говорить иначе, но Серёжка уже не мог укротить свою неприязнь.
- А все-таки скажи, может, я с тобой пойду за компанию.
- Да нет, думаю, нам с тобой не по пути. Да и товарища ты себе нового нашёл.
- А ты считал, что я всегда буду бегать на твоем поводке?
[justify]
