Старость — не радость.
Что-то я напутал: припёрся в школу слишком рано, ещё никого нет. Раньше приходил заранее, чтобы списать. Теперь дома всё делаю, чтобы совсем не опозориться.
Сижу на подоконнике, болтаю ногами и думаю: что-то я совсем расклеился. Старею, что ли? Вспоминаю молодость. Свой круг почёта вокруг памятника Ленину, рок-н-ролл во время приёма в пионеры. Всё было просто: захотел — сделал. Весело было.
Раньше любимым днём было воскресенье. Гоняли в футбол до темноты. Зимой на коньках. А теперь я его ненавижу. Целый день ждать, когда её опять увижу. Да ещё как назло: я живу рядом со школой, а Галочка — в другой части города. Ей по пути с Коляном. Везёт же гаду!
Не успел подумать, а тут Колян у дверей.
— Колян, привет. Можно вопрос?
— Ну?
— А ты чего к новенькой клеишься?
— Опять ты про неё... — Колян вздохнул.
— Нам по пути, сколько раз повторять.
— «Опять»? Я первый раз спрашиваю!
— Ну, первый раз вслух. А глазами ты меня каждый день спрашиваешь. Когда мы с ней после уроков уходим — у тебя такое лицо, будто я у тебя велик угнал.
— Ничего подобного!
— Ладно, ладно. Короче: она в музыкалке учится, любит английский и химию. Всё, весь мой доклад. Доволен?
Его ответ добил меня окончательно. Музыка... У меня голоса нет. Английский... У меня тройка. Химия... У меня твёрдая тройка... С минусом. Спасибо новому директору. Он отставник. Настоящий полковник. Его первый приказ был: никаких двоек. В советской школе не может быть двоечников. Короче говоря, полный набор для счастья.
Но слух у меня хороший — всё, что они с Варькой болтают про меня, слышу. И тут вспомнил: висит объявление — набирают в хор для районного смотра. Галочка точно будет петь там. Запишусь и я, вдруг пройду прослушивание? Решил не затягивать. Завтра прослушивание.
Трудности перевода.
Посмотрел расписание: первый урок — английский. У меня с английским совсем плохо. Знаю несколько фраз, и то училка говорит, что у меня грузинский акцент. Хотя я в Грузии ни разу не был. Может, в прошлой жизни я был грузином?
Ведёт его Ада Владимировна. Вообще-то раньше она преподавала немецкий, поэтому иногда на него и переходит. А что с неё взять? Старенькая — божий одуванчик. В очках почти ничего не видит. Но меня это иногда выручает. Например, у нас в классе двое на букву «Ю»: я и Юрков. Ада Владимировна вечно нас путает. Бывает, вызовет к доске Юркова, а по ошибке четвёрку мне ставит. Так что в среднем трояк выходит.
А если надо читать текст и я знаю его заранее, мне моя старшая сестричка русскими буквами пишет. Представляете картину: английский текст, написанный русскими буквами, с грузинским акцентом!
Звонок. Все встали. В класс вошла Ада Владимировна, поправила очки и выдала:
— Guten Morgen, Kinder! То есть... Доброе утро!
— Доброе утро, Ада Владимировна! — гаркнули мы хором.
Она довольно кивнула и вдруг заметила Галочку:
— О! Neue Schülerin! Новая ученица! Галина! Прошу к доске. Расскажи нам о себе, детка.
Галочка вышла. Спокойная, уверенная. Поправила хвостик, посмотрела на Аду Владимировну так почтительно и внимательно, что класс притих.
Она заговорила — быстро, легко, и звуки полились какие-то совсем не школьные. Я выхватывал обрывки: «мьюзик», «интерстинг», что-то похожее на «трэвелинг»... Остальное пролетало мимо, как объявления в аэропорту.
Я сидел, хлопал глазами и не понимал ни слова. Но самое удивительное — мне показалось, что Ада Владимировна тоже! Она сначала кивала с очень умным видом, а потом за толстыми линзами что-то дрогнуло, и она начала моргать, как человек, который зашёл не в тот кинозал. Она-то привыкла к нашему «Ландон из зэ кэпитал», который мы по слогам выдавливаем, как зубную пасту из тюбика, а тут — песня.
Колян уронил Стругацких на пол. Варька прошептала: «Нормально шпарит!»
Когда Галочка закончила, в классе повисла тишина. Ада Владимировна откашлялась, поправила воротничок и, перейдя на свой вечный гибрид языков, выдала: — Sehr gut... то есть... Very good, Галина.
— Очень... очень хорошо, Галина!
Она помолчала, потом добавила уже тише, почти себе под нос:
— Даже слишком хорошо, если честно. Ты... ты случайно не в Англии жила?
— Нет, — Галочка улыбнулась. — Просто у нас преподаватель был. Он два года стажировался в Лондоне.
— А-а-а, — протянула Ада Владимировна, и стало ясно, что она поняла: этот уровень ей не по зубам.
— Ну что ж... садись. Конечно, пять. У тебя английский... как бы это сказать... другой.
Галочка чуть наклонила голову — так делают пианисты в музыкальной школе, когда заканчивают играть. Вроде и не поклон, но всем понятно: выступление окончено.
Она шла с гордо поднятой головой, но, проходя мимо моей парты, вдруг притормозила. Я едва успел прикрыть ладонью тетрадку с моим «грузинским английским».
— Слушай, — она посмотрела на меня сверху вниз, и в глазах её прыгали смешинки.
— Говорят, ты на хор собрался? У тебя хороший голос? Где ты раньше пел?
Я посмотрел ей в глаза. Хотел соврать. Сказать, что да, пою с детства, занимал призовые места. Но её взгляд был таким прямым, что врать не решился.
— В душе... дома.
Галочка на секунду замолчала, потом едва заметно улыбнулась.
— Ты смешной.
И пошла дальше, даже не оглянувшись. А я так и остался сидеть, глядя ей вслед.
«Ты смешной»... Это она меня похвалила или так, отшила? Непонятно.
Теперь отступать было некуда. Ну ладно… голоса нет, но зато я умею кричать!
Может, и этого хватит… Главное — быть рядом!
