поезжай да землякам своим сказки рассказуй!
- Хе-хе, - усмехается Молим. – Меня-то можете не слушати. Но скоро и вас хворь коснётся…
- Так что же это за хворь?! – не выдержал какой-то сельчанин, и всем вдруг тревожнее от отчаянного возгласа его стало.
- То-то… поняти, шо за хворь, не можете, зато мои слова за сказку принимаете… - говорит им Молим. – Шоб человеку глаза на мир открыти, надобно сперва закрыти их… на лишнее закрыти.
- Не надо было ему слово давать! Сумасброд он как есть, и нас с ума свести пытается!
- Хворь вас с ума сведе (как Вилли свела, как Лизаветку), но так лучше для вас буде. Для всех лучше буде. Видели вы их?.. Вилли-то вашего и Лизаветку видели? Неужто вид несчастливый имеют?
И тут отчего-то притихли все.
- То-то. Человек – есть червь, но быти червём не зазорно. Таковыми рождены мы в мёртвых телесах божьих. Куда горше быти паразитом, убивцею земли-матушки. А у людей, умом живого Бога наделённых, от безысходности один исход: друг друга через силу затоптати и землю заодно. Так-то – ежели этого не изменити. Чернобожие грядет… грядет Чернобожие! Понятнее говорити не умею, но, говоря, не темню.
Породив бурю в умах людских, сошёл Молим со сцены. За столик свой вернулся – чай допивать. Тот, который Филонька, о чём-то заговорить с ним попытался, прояснить что-то хотел, но не тут-то было: Молим (что бог весть какое объяснение имело) в ответ лишь молча в глаза ему глядел, и взгляд его… не то что холодным – волчьим был, и ухмылка на лице его больше не играла.
- Надо же, только что речи пламенные вёл, а нонче в себе замкнулся… будто и не говорил всего этого, - делился после Филонька впечатлением с мужиками, а те, думами тяжёлыми обременённые, прерывисто шушукались о чём-то. «Оркестр», понимая неуместность свою, молчал. Чуть погодя музыканты уходить собрались. Молима с собою позвали, но тот и им ничего не ответил.
Спустя каких-нибудь полчаса в харчевне только двое остались: Молим и Джо. Сделал Молим последний глоток чаю и за стол к старику пересел.
- Слыхал я, шо вернулся ты, откуда не возвращаются, - говорит ему. – Почему-то, на тебя взглянув, подумал, шо так оно и есть. Но расспрашивати не стану… Ты, старик, должно быть, всех на селе знаш; спросити у тебя хочу… женщину ищу одиноку, Аишею звати – родня она мне.
- Как же, - отвечает, не задумываясь, старый музыкант, - знаю. Что-что, а имя её навсегда запомнил...
- Так расскажи, где живе…
Смахнув со лба испарину, молвит Джо:
- Отчего не рассказать… только пойдёшь ли к ней?..
Заухмылялся Молим, мысль старика разгадать пытаясь.
- Давно не виделись… баба-огонь, ты про то? Но меня, чай, вспомнит, хе-хе…
Вновь смахнул испарину Джо; головою, будто отрицая что-то, покачал, и говорит:
- Рассказывать долго, показать проще будет.
И оба встали после того и ушли – из тусклого света харчевеньки в воцарившуюся за окнами темень.
