Электричка должна была прийти в 18:42. В 18:45 на табло загорелось: «Задерживается на 10 минут». В 18:55 — «На 20 минут». В 19:10, когда опоздание перевалило за полчаса, народ на платформе загудел, заволновался, кто-то пошел выяснять к кассирше, кто-то достал телефоны, чтобы звонить домашним.
Глеб стоял у края платформы и смотрел на рельсы, уходящие в темноту. В руках он держал небольшой дорожный чемодан на колесиках — обычный «командировочный» набор. Три дня в этом городе, три дня переговоров, три дня гостиничного одиночества. Теперь домой. Если эта чертова электричка вообще придет.
Он уже достал телефон, чтобы написать жене, что задерживается, но передумал. Напишет, когда сядет в поезд. Сейчас она, наверное, укладывает дочку, и лишний раз дергать телефон не стоит.
— Мужчина, а вы не знаете, долго ещё?
Глеб обернулся. Рядом стояла девушка. Молоденькая совсем, лет двадцать, в вязаной шапке с большим помпоном, из-под которой выбивались русые волосы. На плече — видавший виды рюкзак, в руках — пакет, из которого торчал уголок чего-то, похожего на фоторамку.
— Не знаю, — ответил Глеб. — Говорят, минут двадцать ещё.
— Ох ты ж, — вздохнула девушка. — А я и так опаздываю. Мне ещё с вокзала автобусом, а они, кажется, скоро перестанут ходить.
Она тоже подошла к краю платформы, встала метрах в трёх от него, и принялась смотреть в ту же темноту. Ветер гонял по перрону обёртки от мороженого и прошлогодние листья. Было зябко.
Глеб снова посмотрел на неё. Что-то в её лице показалось ему странным. Не заплаканным, нет, но каким-то отрешенным, словно она здесь, но не здесь. Потом он перевел взгляд на пакет. Из него действительно торчала рамка, дешёвая пластиковая, и в ней — фотография. Не разглядеть, чья, но явно не пейзаж.
— Давайте я подержу, а вы руку погреете? — предложил он вдруг. — У меня есть термос с чаем.
Сам не знал, зачем это сказал. Просто захотелось хоть как-то скрасить это дурацкое ожидание. Девушка посмотрела на него удивленно, потом на его термос, который он достал из сумки, и кивнула.
— А можно?
— Конечно.
Он налил в пластиковый стаканчик горячий чай, протянул ей. Она взяла обеими руками, прижалась губами к краю, зажмурилась.
— Спасибо. Прямо живая стала.
— Далеко едете? — спросил Глеб, просто чтобы поддержать разговор.
— До областной. А там автобусом в район, ещё час трястись. У нас в городе электрички нет, только эти… ну, вы понимаете.
Она кивнула на пакет.
— А это что? Если не секрет.
Девушка помолчала, потом вздохнула.
— Кот. То есть фотография. Я её везу домой, в рамку вставлю. Кот умер сегодня.
Глеб не нашелся что сказать. Просто «соболезную»? Звучало бы глупо, как будто человек умер. Но она, кажется, поняла его замешательство.
— Вы не думайте, я в порядке, — сказала она. — Просто он у нас с детства жил, шестнадцать лет. Ещё мама подобрала котёнком. Мы с ним выросли почти. А сегодня утром не стало. Я на учёбе была, позвонили — не успела попрощаться.
Она говорила спокойно, без надрыва, но Глеб видел, как дрожат её пальцы на стаканчике.
— Тяжело терять друга, — сказал он. — Даже если он хвостатый.
— Ага. Я вот еду, везу фотку. Хорошая, летняя. Он там на подоконнике сидит, на солнце греется. Мама распечатала специально.
Глеб кивнул. В голову вдруг пришла странная мысль.
— А давайте играть?
— Во что?
— В фото. Пока электрички нет. У вас есть фото? У меня есть. Давайте показывать друг другу и угадывать, что там, или просто рассказывать историю.
Девушка улыбнулась впервые за всё время.
— Странная игра.
— Зато время быстрее пройдёт.
Она подумала, потом достала телефон.
— Ну, давайте. Кто первый?
— Давайте вы, — Глеб улыбнулся. — Вы сегодня первый раз видите эту игру, вам и начинать.
Она полистала галерею, выбрала фото и протянула ему.
— Вот. Угадайте, что это.
Глеб всмотрелся. На фото был старый деревянный дом, покосившееся крыльцо, и на крыльце — две женщины: одна совсем старая, в платке, другая средних лет, похожая на его собеседницу, видимо, её мать.
— Это ваш дом? — спросил он.
— Дом бабушки. В деревне. Его уже нет, снесли в прошлом году. А бабушка три года назад умерла.
— Тогда зачем вы это фото храните?
Она посмотрела на него, и глаза её стали серьёзными.
— Потому что там она ещё живая. И дом ещё стоит. Я когда на это фото смотрю, я слышу, как она пирожки печёт. Запах помню. И скрип крыльца. Вы не думайте, я не сумасшедшая. Просто иногда так хочется вернуться туда, хоть на минуту. А фото помогает.
Глеб молча кивнул. Потом полез в свой телефон.
— Теперь моя очередь.
Он показал фото пустого перрона. Такой же перрон, как тот, на котором они стояли, только старый, с табличкой «Москва-Сортировочная», и ни души.
— Вокзал, — сказала девушка. — Но почему вы это сняли? Красивого ничего нет.
— Это лучшая фотография в моей жизни, — сказал Глеб тихо.
— Почему?
— Потому что здесь я впервые поцеловал свою жену.
Девушка уставилась на него, потом снова на фото.
— Но тут же никого нет.
— Было поздно, мы ждали электричку, последнюю. Она замёрзла, я снял свою куртку и накинул на неё. А потом просто поцеловал. Случайно. Вернее, не случайно, конечно, но как-то само вышло. А она потом сказала: «Ты что, с ума сошёл, нас же увидят». А я ответил: «Кому мы нужны, на пустом перроне». И мы целовались, пока электричка не пришла. А потом я сделал это фото. Уже после того, как она уехала.
— Она уехала?
— Мы в разных городах жили. Она сюда приезжала к подруге, я здесь учился. А через полгода она переехала ко мне. Мы поженились. Дочке уже семь лет.
— Красивая история, — сказала девушка. — А фото зачем? Чтобы помнить тот самый день?
— Чтобы помнить, что иногда самые важные вещи случаются там, где их никто не видит. На пустом перроне. В очереди. В электричке, которая опаздывает.
Она задумалась. Потом снова взяла телефон, полистала, показала другое фото.
— А это?
На фото была девушка, очень похожая на неё, только чуть старше, в смешной шапке Деда Мороза, с бокалом шампанского.
— Это моя старшая сестра. Два года назад на Новый год. Мы тогда первый раз отмечали без бабушки. Решили, что грустить нельзя, надо веселиться. Она надела эту дурацкую шапку, мы пили шампанское и смотрели «Иронию судьбы». А через месяц она уехала в другой город. Теперь видимся раз в год.
— Скучаете?
— Скучаю. Но она счастлива. У неё там любимый человек, работа. А это фото напоминает, что мы всё равно сёстры. И что даже на расстоянии можно быть близко.
Глеб смотрел на неё и думал: вот она, молодость. Вся жизнь впереди, а уже столько потерь и разлук. И при этом она улыбается, говорит спокойно, без надрыва. Сильная.
— А теперь ваша очередь врать, — сказала она вдруг.
— В смысле?
— Ну, вы мне показали фото перрона и сказали, что это лучший снимок в жизни. А на самом деле, я думаю, вы соврали. То есть, может, и правда целовались, но фото вы сделали не поэтому.
Глеб засмеялся.
— Вы проницательная.
— Ну? Рассказывайте настоящую историю.
Он помолчал, потом убрал улыбку.
— На самом деле это фото я сделал, когда провожал её. Она уезжала насовсем. Мы тогда расстались. На год. Я дурак был, молодой, не понимал, что люблю. Она уехала, а я остался на перроне и сфотографировал пустоту. Чтобы помнить, какого это — быть одному. И каждый раз, когда я смотрел на это фото, я думал: вот что будет, если я её не верну. И через год я поехал за ней.
— Вернули?
— Видите, дочке семь лет.
Девушка улыбнулась.
— А теперь вы врите.
— Я не вру. Я просто не сразу всю правду сказал.
— Ладно, бывает.
Она посмотрела на табло. Опоздание уже 40 минут. Электрички всё не было.
— А знаете, я ведь тоже соврала, — сказала она.
— Про что?
— Про кота. Он не просто умер. Я его убила.
Глеб опешил.
— В смысле?
— Я его кормила, гладила, любила. Но последние два года он болел. Рак. Мама возила его к ветеринарам, колола уколы, а он мучился. Я приезжала домой, смотрела на него и думала: вот же ты, мой друг, а я ничем не могу помочь. А сегодня утром мама позвонила и сказала: «Мы его усыпили. Ветврач пришёл на дом. Он больше не мучается». И я даже не попрощалась. Я осталась в общежитии, потому что у меня была контрольная. Какая, к чёрту, контрольная? Я должна была быть там.
Она говорила и говорила, и Глеб вдруг понял, что сейчас она заплачет. Но она не плакала. Только глаза стали мокрыми.
— Он был моим другом, понимаете? Когда родители ругались, когда в школе дразнили, когда парень бросил, он приходил, ложился на колени и мурлыкал. И всё было хорошо. А я его предала. Не приехала.
— Ты не предала, — твёрдо сказал Глеб. — Ты была на учёбе. Ты не могла знать, что именно сегодня.
— Могла. Мама предлагала приехать вчера. Я сказала, что готовлюсь к контрольной. Дура.
Глеб молча налил ей ещё чаю. Она взяла, отпила глоток.
— Я его фотографию везу, чтобы повесить дома. Чтобы он всегда был перед глазами. Чтобы помнить: пока ты там учишься, строишь карьеру, дома тебя кто-то ждёт. Ждал.
Они замолчали. На перроне стало совсем темно, только фонари горели тусклым оранжевым светом. Где-то вдалеке послышался гул — наконец-то электричка.
— Едет, — сказал Глеб.
Они собрались, подхватили вещи. Электричка подошла, двери открылись, народ повалил в вагоны. Глеб и девушка зашли в один тамбур. Вагон был полупустой, они сели напротив друг друга, у окна.
— Меня Катя зовут, — сказала она.
— Глеб.
Поезд тронулся. За окном поплыли огни города, потом потянулись тёмные пригороды, леса, редкие деревни. Катя смотрела в окно и молчала. Глеб достал телефон, набрал сообщение жене: «Еду, опаздываю часа на полтора. Не ждите с ужином».
— Вы ей пишете? — спросила Катя.
— Да.
— Счастливая она.
Глеб посмотрел на неё.
— Ты ещё встретишь своего человека. И будет у вас кот. Или собака. Или ребёнок. И всё будет хорошо.
— Откуда вы знаете?
— Знаю. Ты добрая. А добрых людей жизнь любит.
Катя улыбнулась. Уже без грусти, светло.
Остаток пути они почти не говорили. Катя задремала, уронив голову на рюкзак. Глеб смотрел на неё и думал о своей дочке. Лет через пятнадцать она будет такой же: молодой, ранимой, с огромным сердцем, в котором помещаются и коты, и сёстры, и бабушкины дома.
На областной они вышли вместе. Кате нужно было на автовокзал, Глебу — на такси до дома.
— Спасибо за игру, — сказала Катя. — И за чай.
— Довезу? — предложил Глеб. — У меня машина заказана, могу попросить заехать.
— Нет, спасибо. Я на автобус. Мне так спокойнее.
Она поправила рюкзак, взяла пакет с фотографией кота и пошла к зданию автовокзала. На прощание обернулась, помахала рукой.
— Счастливо! — крикнула она.
— И ты будь счастлива, Катя.
Глеб сел в такси и поехал домой. Дома его ждали жена, дочка, тёплый ужин. А где-то в автобусе ехала девушка с помпоном на шапке и везла домой фотографию друга, чтобы тот всегда был рядом.
Через три года Глеб случайно увидел в новостях заметку: «Молодая художница из областного центра открыла выставку памяти бездомных животных». На фото — Катя. Та самая, с помпоном. Только теперь без шапки, серьёзная, с длинными волосами. Он прочитал статью, узнал, что она стала волонтёром, рисует портреты кошек и собак, а деньги от продажи идут в приюты.
Глеб улыбнулся и закрыл вкладку.
Он знал, что у неё всё будет хорошо. Потому что на пустом
