А потом, в начале следующей весны, когда воздух снова стал прозрачным и звонким, а на деревьях только-только набухли почки, он получил письмо. Не электронное, не короткое сообщение — настоящее, в конверте, с петербургским штемпелем.
Он разорвал его дрожащими пальцами и прочитал всего три строки:
«У меня в Петербурге тоже есть окно. Оно выходит на набережную. Здесь каждую весну распускаются тополя, но ни один из них не помнит меня. А ты помнишь? Я приеду в субботу. Встречай».
Он простоял с этим листком посреди комнаты, чувствуя, как что-то, давно замершее, начинает оттаивать в груди. На деревце, что зеленело в углу, распустились новые листья — больше и ярче, чем в прошлом году.
В субботу он стоял на том же перроне, где прощался с ней год назад, и держал в руках не ветку, а целый горшок с молодым тополем, который вырос из их первого марта. Когда поезд остановился и из тамбура вышла Вера — с той же книгой, с тем же взглядом, в котором светилось не удивление, а глубокая, выстраданная нежность, — он понял, что их любовь не была обманом весны.
Она была самой весной — той, которая уходит, чтобы вернуться, и в каждом возвращении становится сильнее, чем прежде.
— Ты принёс его, — сказала она, глядя на деревце, и голос её дрогнул.
— Оно ждало, — ответил он. — Как и я.
Она шагнула к нему, и между ними больше не было расстояния. Тополь в горшке оказался зажат между их телами, и листья его тихо шелестели, словно смеялись над тем, как долго люди ищут то, что всегда находится прямо перед ними.
— А вы верите, что деревья помнят зиму? — спросила она, повторяя его первый вопрос.
— Теперь я верю, — сказал Алексей. — Они помнят, чтобы цвести снова. И мы тоже.
Так закончилась эта история. Или только началась — в зависимости от того, как считать. Потому что весна никогда не заканчивается. Она просто становится тем, что мы носим в себе, — светом, который не гаснет даже в самую долгую ночь.
