Летнее солнце склонялось к курганам, когда Степан выпрямил спину и окинул взглядом своё поле. Доброе жито уродилось, зерно тяжёлое, подумал: «Ещё на день работы».
У края жнивья под кустом Дарьюшка кормит полугодовалую дочь, Марусю. Рядом сидит Егорка и о чём-то оживлённо рассказывает матери. Приятно смотреть Степану на это. Всю войну мечтал, что так будет. Как хорошо-то, благостно, умильно….
– Пресвятыя Богородице, благодарю Тебя за всё, – крестясь, прошептал он, и, вынув из-за пазухи иконку, крест, поцеловал их.
Показался Михаил, в войлочной шляпе, натянутой на голову по самые глаза. Он после ранения стесняется ходить без головного убора – надевает папаху или эту шляпу, по погоде.
Он махнул рукой, и Степан поспешил к соседу.
– Що, ны всэ поробылы? – улыбнулся он, присаживаясь на выгоревшую траву.
– Завтра закончим, а вы? – садится Степан рядом.
– Ще богато осталося, – вздохнул Михаил.
– Ты пить хочешь?
– Ни, тилькы напывся.
– Егорка, подай-ка мне кубышку с квасом.
Прохладный напиток утолил жажду и придал бодрости.
– Но что, собираемся?
Михаил выглянул чёрным глазом из-под шляпы, устало вздохнул:
– Поихалы! Всэ нэ пэрэробышь.
Пройдя войну рядом, они и здесь, в станице, почти не расставались. Соседи, друзья, кумовья, да и жёны за эти годы, пройдя тяготы, стали близкими подругами….
– Дарьюшка, как Маруся?
– Уснула, – счастливо улыбнулась Дари и приоткрыла личико спящей дочери, чтобы отец и крёстный могли в очередной раз ею полюбоваться. Та сладко чмокала во сне.
– Ну, тогда грузим снопы и домой!
– Батянюшка, можно я буду управлять волами, – просительно заглянул Степану в глаза Егорка.
– Можно! Давай, сынок, привыкай. А то какой же из тебя казак вырастет.
Косые лучи ещё выглядывали из-за края земли, но уже удлинились тени и потемнели старые курганы.
Впереди пылила телега Держихвостов. «Сергей совсем взрослым стал, скоро запишут в малолетки. Айша четвёртым ходит, дождалась своего Михаила, и детей сохранила, хотя трудненько тут им пришлось», – вздохнул Степан.
Казак вспомнил, как они с Михаилом возвращались в станицу, как сердце дрогнуло при виде святых куполов, устремлённых в небесную синь, как сердечно и радостно встретили их станичники…. А Дари, Дарья, Дарьюшка отдала ему свою любовь и нежность… а потом родилась Марусенька.
Он посмотрел на дочь, спящую на руках жены. Дарья глянула на мужа, он на неё – и слов не надо. Счастье!
Тогда, в день приезда, на подворье Михаила собралась чуть ли не вся станица. В первую очередь, конечно, родители их товарищей-охотников, молодёжь.
Каждый был готов к гибели сына, мужа, на то и казак, чтобы сражаться до конца: победить или погибнуть. Но как погибнуть?!
Степан и Михаил поведали станичникам о войне, о Суворове и донских казаках, с которыми они служили в полку, рассказали и о гибели своих товарищей-станичников.
Казаки крестились, говорили необходимые в таких случаях слова, сожалели…. А уж память вечная сохранится в поколениях: в детях, внуках, правнуках.
Рассматривали медали (1) героев, спрашивали, за какие подвиги получили. Степан гордо пояснял:
– За Измаил! Вишь написано тут: «За отменную храбрость при взятье Измаила».
– А когда звание дали, господин младший урядник?
– Вот после Измаила и дали.
– Кажи про кольцэ! – попросил Михаил.
– Да что говорить. Турок в Суворова целился, а я ему кинжалом в глаз метнул. Вроде и всё.
– Нэ всэ! Суворов зняв со своёго пальца пэрстэнь и нашому Стэпану подарыв. И поцилував ёго.
– Сам Суворов? Поцеловал?! – недоверчиво изумился Фока Авдеев.
Степан вытащил из газыря черкески кольцо, попытался надеть на палец:
– Вишь, никак не лезет, – смущённо проговорил.
– Ещё бы налезло, на твои-то грабли, – усмехнулся Спиридон, – не дворянские ручки.
– Бачилы бы, як вин имы туркив стукав! Литилы в розны стороны тильки так.
Степан потёр бесценный для него дар о черкеску, чтобы заблестел ещё больше, и передал казакам на обозрение.
Они разглядывали кольцо, буковки, приговаривали:
– Ай, молодец, Стенька! Надо же, сам Суворов, наградил.
– Что ж эти буковки обозначают?
– А то и обозначают, что кольцо принадлежит Александру Васильевичу Суворову. Видишь буква «А» с загогулиной? – пояснил грамотный Спиридон.
Семён Ерофеевич Брыль нетерпеливо ёрзал на бревне, куда усадили самых старых и почётных казаков, не выдержал:
– А що нычого нэ кажитэ за Ерохвэя? Як вин дрався, як сгынув?
Степан и Михаил переглянулись. Жалко им стало старика.
– У бою сгынув, Сэмэнэ Ерохвеевичу. Кажу, як вин сражався: як ерой. Пикой и шашкой валыв туркив до последнего. И колы победа була вже за намы, клята пуля прошила ёго. Гордытэся, дядько Сэмэну, своим сыном!
И хотя горе отца было велико, но то, что сын храбро сражался, не посрамил казачьей чести, наполнило гордостью сердце старого Брыля, и даже как-то осанка и его взгляд переменились.
На следующий день, с утра, друзья двинулись в правление.
По дороге отметили, что в станице появились новые хаты, многие были перекрыты свежими кулями камыша.
На площади, как обычно, кучилась ребятня. Среди них казаки увидели… Сидора Шерстобитова. Грязный, неряшливо одетый он заглядывал мальчишкам в лицо и каждого спрашивал:
– Сынок?
Дети в ответ смеялись и дразнили его.
– Сыдор! – позвал его Михаил.
Тот даже не обернулся. Тогда казаки подошли к нему совсем близко.
Он повернулся, но не узнал их что ли? Взгляд был пустым.
И снова Сидор побежал за мальчишками:
– Сынок! Сынушка, где ты?
Казаки обменялись недоумёнными взглядами.
В правлении их уже ждали атаман Чернецов, Фёдор Лютиков и незнакомый казак лет тридцати.
Поприветствовав и поздравив казаков с возвращением, а Степана и со званием, Чернецов указав на незнакомца, сообщил:
– А это у нас новый казначей, Епифан Инютин, знакомьтеся.
– А где Афанасий? Что с Сидором?
Лютиков покрутил пальцем у виска.
– Это случилося, когда его всю семью вырезали. У Афанасия сердце разорвалося, а Сидор ума лишился. В тот день Маруся рожать стала. Сын был….
– Поэтому у нас и новый казначей, – добавил Лютиков.
Рассказали они и об Агафоне, о его трагической гибели.
Все скорбно перекрестились.
– Станице дюже не хватаеть отца Агафона, – вздохнул атаман.
– Люди видели на его могиле свечу горящую, ветром неколебимую, дождём негасимую, – таинственно прошептал Лютиков, – не иначе, Божье проведение, чудо!
– Только люди близко подойти побоялись, издаля смотрели, – добавил казначей.
– Отец Кирилл тожеть видел, – добавил атаман, – он таперя с семьёю поехал в Россею – родителев проведать и со схимонахом Никифором посоветоваться, говорить, что он мудрый пастырь и много чего знаеть и понимаеть. Он и растолкуеть, что это значить.
– Когда нападение на станицу случилось? – поинтересовался Степан.
– Опосля того, как вы ушли на войну, на Спас. А что?
– Нет, ничего такого, только зимой, при штурме Измаила, когда турки стали пересиливать нас, вдруг появился Отец Агафон с высоко поднятым крестом и повёл нас в атаку. Аж мороз по коже!
Потом поняли, конечно, что это был полковой священник, но уж очень похож на нашего дьякона. А его, оказывается, и в живых уже не было. Вечная ему память.
Казаки перекрестились, помолчали.
– А кто ж тэпэр вмисто нащого батюшкы службу правэ? Панахыдку трэба одслужиты воинам.
– Дьячок у нас новый появился, из Копыла прислали. Весь чин знаеть. Отслужить. Наш храм таперя известный на всю округу. Но Отец Кирилл скоро возвернуться должон, к Рожеству Пресвятой Богородицы, да и школа у матушки Софьи начнётся...
– Ты кажи атаману про Суворова, Стэпану, – подсказывал Михаил.
И пришлось Степану повторить свою историю встречи с Суворовым, показал он и перстень, что вызвало особое одобрение начальников.
– Молодец, Степан, не подвёл своего атамана, – Чернецов похлопал его по крепкой груди и обратился к писарю:
– Ну, Фёдор, пиши моё распоряжение: младшему уряднику Степану Безрукову приступить к станичной службе, а казака Михаила Держихвоста как раненого освободить…
– Якый ранэный? Вуха нэма?! – возмутился Михаил, – рукы шашку дэржать, ногы ходять, очи бачуть!? А вухо прыкрыю папахой. Що мэни, як баби, квохтать у двори? Пышы, Хвёдору, и мэнэ!
– Да, ребяты, не хватаеть казаков, – согласился Чернецов, – а земли большие отошли нам. Вот поговаривають, что начнётся заселение на Кубань запорожцев. Как они? Такие ли герои, как усе говорять? Вы, кубыть, встречалися с ними?
– Отважные казаки! Видели бы вы их в бою!
– Вот и славно! Нам легче будеть. А вы, казаки, отдохнитя да и служитя далее.
К Терентьевым Степан прискакал один. Всю дорогу он мысленно готовил себя к встрече с Катериной. Но слухом земля полнится, и здесь уже знали о его возвращении, о гибели Фрола, видно, дозорные казаки успели сообщить. Всё это освободило Степана от печальной необходимости говорить какие-то труднопроизносимые слова…. А Катерина и сама сердцем чуяла, что не вернётся муж с войны.
Степан рассказывал о том, как воевали, что видели, с кем встречались они с Фролом, и перед его глазами, словно опять прошли последние три года жизни. Поведал он об отваге и храбрости Фрола.
[justify]– Сам я не видел, как он погиб, но товарищи рассказывали, что врезался он в самую бучу турок. И как богатырь из былины: взмахнёт копьём – ляжет улица, ударит
Вы стали изъясняться на южно-русском диалекте? Я-то по образованию лингвист, специалист по славянским языкам. Вот, поизгаляться решила. Каждый герой говорит на своём диалекте. Но не все приняли речевые характеристики. Читателей мало.