Тим проснулся позже обычного — солнце уже успело скатиться с подоконника, тень от ставен дрожала на стене. Он прислушался. В комнате было слишком тихо. Даже чайник, оставленный на краю стола, не пыхтел. Обычно он старался закипеть к пробуждению хозяев.
Тим подумал, что Алла просто вышла: за слухнёй, в трактир, в библиотеку — она иногда уходила, не будя его. Сначала не встревожился. Поднялся, умылся, сунул ноги в домашние тапки. Алла их терпеть не могла. «Как будто украл у пенсионера», — говорила она.
Он включил чайник, достал две чашки, потом, подумав, одну убрал обратно. Нарезал хлеб — краем глаза заметил, что на столе не хватает её деревянной заколки. «Волосы лезут в лицо, как влюблённые идиоты».
Прошёл час. Потом второй. Он позавтракал в одиночестве. Слухня была приторной, невкусной. Даже не изменилась — словно не заметила, что он волнуется.
Тим вышел на крыльцо, обошёл дом, заглянул в сад. Потом вернулся. Посмотрел на вешалку: не хватало серого шарфа. Она всегда его брала, даже в тёплую погоду. Привычка.
Он сел на край кровати. Рядом была её подушка — прохладная, ровная, не примятая.
И вот тогда он понял: Алла ушла. Не на час. Не в трактир.
Тим провёл рукой по лицу.
Странно — он всегда думал, что разберётся, если это случится. Сразу поймёт, что чувствует. Грусть, тревогу, злость. Что-нибудь.
Но внутри было не это.
Внутри было пусто.
Странно — он всегда думал, что разберётся, если это случится. Сразу поймёт, что чувствует. Грусть, тревогу, злость. Что-нибудь.
Но внутри было не это.
Внутри было пусто.
Он никогда не задавал себе вопрос: кто для него Алла. Зачем — она же рядом. Утром приносит хлеб. Вечером ворчит, что он забывает закрывать ставни. Спит у стены, уткнувшись в его плечо, но так, чтобы не казалось, что ищет опоры.
Он откладывал эти вопросы. Потом, потом. Не сейчас.
А теперь…
Теперь ему оставалась только память. Фразы, взгляды, её голос, всё то, что он не додумал, не доспросил.
Теперь ему оставалась только память. Фразы, взгляды, её голос, всё то, что он не додумал, не доспросил.
Она не жаловалась.
Но в последние дни говорила тише. Не печально — ровно.
Однажды — будто в сторону — сказала:
— Мне кажется, я здесь случайно. Как будто и Тагра это понимает.
Но в последние дни говорила тише. Не печально — ровно.
Однажды — будто в сторону — сказала:
— Мне кажется, я здесь случайно. Как будто и Тагра это понимает.
Он тогда обнял. Пошутил что-то. Она улыбнулась, но улыбка не коснулась её глаз, оставшись лишь на губах.
И Тагра действительно никого не держит.
Если ты сам не держишься.
Если ты сам не держишься.
Тим вдруг ясно понял: Аллы в Тагре нет. Совсем.
Он не знал, где она теперь, но знал, что туда нельзя попасть просто так. Туда не ходят. Туда — стираются.
Он ещё пытался что-то делать. Зайти в лавку, заглянуть к Пекарю, пройтись по набережной, где они иногда сидели. Но каждый шаг казался лишним, каждый взгляд — вхолостую. Тагра оставалась такой же, но всё в ней стало как будто понарошку. Как в театре после того, как актёр, ради которого ты пришёл, ушёл со сцены.
Он вдруг понял: ему больше ничего не интересно. Ни трактир, ни слухня, ни новые места.
Без Аллы Тагра не имела смысла.
Он не винил её — скорее, себя. За то, что привык. За то, что считал её частью декорации, а не причиной, по которой он, оказывается, здесь жил.
Без Аллы Тагра не имела смысла.
Он не винил её — скорее, себя. За то, что привык. За то, что считал её частью декорации, а не причиной, по которой он, оказывается, здесь жил.
Теперь всё было на месте. Кроме неё.
И тогда он пошёл к Привратнику.
— Я хочу уйти, — сказал он.
Привратник не поднял головы.
— Такое бывает.
— Я не прошу двери. Я не прошу дороги. Я просто хочу быть рядом с ней.
— Ты не знаешь, где она.
— Но город знает. Он её стёр. Может и меня.
Привратник долго молчал. Затем посмотрел на него.
— Ты правда готов?
— Я не знаю, что значит «готов». Я просто не могу остаться.
Привратник кивнул.
— Тогда иди. Не ко мне. Не к кому-то. К себе. Если ты исчезнешь сам, без помощи, — город поймёт.
Тим хотел что-то спросить, но передумал. Поблагодарил. И ушёл.
Он вернулся домой и начал убирать. Не наводить порядок, а убирать себя из этого мира. Снял с полки оставленные книги, сложил их в ящик. Развязал шнур с ключом и оставил его на крючке у двери. Все эти мелочи были не просто вещами — они были фактами его присутствия. Он стирал себя, слой за слоем, как выцветшее имя со старой вывески.
Он больше ни с кем не говорил. Не потому что так решил — просто не было повода. Люди не замечали его. Даже трактирщик, у которого он брал слухню каждый вечер, не спросил, что с ним. Просто налил и отвернулся. Словно не узнал.
В какой-то момент Тим понял: город уже не видит его.
Он не знал, куда идти. Просто вышел из дома, не закрыв дверь. Сначала думал: свернёт к реке, как в первый день. Потом — на вокзал, может, там что-то поймёт. Но ноги сами вывели его за черту квартала, в тот район, где воздух казался разрежённее. Сюда редко кто заходил. Стены домов были не дописаны. Двери без ручек. Ветви деревьев, как тонкие штрихи, ещё не ставшие живыми.
Он шёл всё дальше, пока не началось пустое.
Ни людей, ни звуков, ни даже кошек — только шаги по блеклому асфальту, которые не оставляли эха.
Он прошёл через детскую площадку, в которой не было ни качелей, ни песка — просто прямоугольник между домами, будто пустой фрейм. Потом — по лестнице, ведущей в подземный переход, хотя никакой дороги, которую надо было переходить, здесь не было. Бетонные стены, каких отродясь не было в Тагре, разрисованы граффити.
Он прошёл через детскую площадку, в которой не было ни качелей, ни песка — просто прямоугольник между домами, будто пустой фрейм. Потом — по лестнице, ведущей в подземный переход, хотя никакой дороги, которую надо было переходить, здесь не было. Бетонные стены, каких отродясь не было в Тагре, разрисованы граффити.
Когда он спустился, ему показалось, что он вспоминает, как рождался. Не метафорически — буквально. Тело знало это ощущение: сжатие, пустота, движение.
Он был готов к чему угодно. К полному исчезновению. К падению в ничто. К лицу Аллы. К пустоте. Даже к боли.
Но то, что он увидел с другой стороны подземного перехода — было Москвой. Просто знакомой до боли, слякотной зимней Москвой.
Но то, что он увидел с другой стороны подземного перехода — было Москвой. Просто знакомой до боли, слякотной зимней Москвой.
Он стоял между двумя домами — стандартными, панельными, осевшими под тяжестью лет и ссутулившихся от понимания собственного уродства. Воздух был вязким, пах бензином, прорезиненными подошвами, железом, которое давно не ржавеет, но и не блестит.
Люди двигались по улице. Кто-то спешил, кто-то брёл, уставившись в телефон.
Тим прошёл мимо супермаркета. За стеклом — фрукты в сетках, неестественно яркие. Он помнил, как в Тагре продавали слухню: в старом кувшине, с паром, с осторожным вопросом — «Что вам сегодня?»
Здесь — кассир без слов, без взгляда. Пластиковая упаковка. Сдача. Следующий.
Здесь — кассир без слов, без взгляда. Пластиковая упаковка. Сдача. Следующий.
На остановке сидела женщина. Лицо усталое, руки в перчатках, глаза — в никуда. Он поймал себя на мысли: в Тагре даже старики выглядели чуть легче. Не бодрее, не моложе — легче. Словно в них было что-то неиспользованное. Здесь — израсходованные остатки. Выжатые, но не отпущенные.
Он дошёл до знакомого двора.
Асфальт с трещинами, у бордюров грязные горки мокрого снега, откинутого с дороги. Подъезд — тот самый, где когда-то жил.
Он протянул руку. Металл ручки был холодный, без отклика. Лестница, покосившиеся почтовые ящики, из которых давно не доставалось ничего, кроме счетов и рекламы.
Асфальт с трещинами, у бордюров грязные горки мокрого снега, откинутого с дороги. Подъезд — тот самый, где когда-то жил.
Он протянул руку. Металл ручки был холодный, без отклика. Лестница, покосившиеся почтовые ящики, из которых давно не доставалось ничего, кроме счетов и рекламы.
Он знал, что звонок давно сломался. Тим его не чинил. Смысл, если никто никогда им не пользовался? Он постучал в дверь. Скромно, три раза. Как будто давал шанс — не открыть.
Дверь отворилась после паузы.
Из-за неё выглянул человек. Или, точнее, почти человек. То, что осталось от Тима в этом мире.
Из-за неё выглянул человек. Или, точнее, почти человек. То, что осталось от Тима в этом мире.
Тим узнал его сразу.
Хотя всё было не так: волосы редкие, движения вялые, взгляд тяжёлый. Лицо как будто сползло вниз, утонуло в себе. Но он узнал. И этот — тоже.
Хотя всё было не так: волосы редкие, движения вялые, взгляд тяжёлый. Лицо как будто сползло вниз, утонуло в себе. Но он узнал. И этот — тоже.
Он поднял глаза. Встретился взглядом с Тимом. Почти не удивился. Просто кивнул. Словно принимая факт собственного сумасшествия и смиряясь с ним.
Он отступил, пропуская. Тим вошёл.
Квартира была той же — но выцветшей, измятой, оставленной на паузе.
В воздухе стоял запах несвежего белья и пыльных батарей. На кухне тарахтел старый холодильник. В углу работал телевизор, показывая вечерние новости без звука.
В воздухе стоял запах несвежего белья и пыльных батарей. На кухне тарахтел старый холодильник. В углу работал телевизор, показывая вечерние новости без звука.
Прежний Тим уселся на табурет, не оглядываясь. Открыл бутылку минеральной воды, сделал глоток, поставил на стол.
— Ты…вы… вы присаживайтесь, если хотите.
Тим сел. Ничего не сказал.
— Тут всё спокойно. Живу один. Работаю немного. Больше дома. Привыкаешь со временем.
Он говорил буднично, как будто комментировал погоду. Не жаловался. Не оправдывался. Просто констатировал.
— Иногда кажется, что я кого-то жду. Но уже не помню, кого.
[justify]Потом пожал плечами.— Вы же уйдёте? Я хотел, чтобы всё было иначе. Чтобы не
