Тим закрыл глаза на секунду. Ему нечего было ответить тому, в кого он превратился.
Тим сидел в кресле, уткнувшись взглядом в пол, пока прежний — тот, усталый, оплывший, бесцветный — что-то бормотал о погоде, о том, что «еда в холодильнике» и «можно не снимать обувь, если ненадолго». Речь была пустая и бессмысленная. Просто звуковой фон. Но за ней — шёл ток: ощущение грязи, отупения, опущенности. Тиму хотелось выскочить, как из комнаты, из которой откачали весь воздух.
Он даже поднялся.
Постоял у двери.
Положил руку на ручку.
Постоял у двери.
Положил руку на ручку.
Но вдруг вспомнил — ту ночь, когда он стоял перед другим своим двойником. В Тагре, во время эпидемии зеркального вируса. И он тогда впустил его. Принял. Не потому, что хотел, а потому что иначе было нельзя.
Он медленно повернулся.
— Ты ведь тоже я, — сказал он. — К сожалению.
Тот, прежний, нахмурился.
— В смысле?
— В смысле?
Тим не ответил.
Он подошёл ближе. Прежний Тим не отступил. Только посмотрел с лёгким недоумением. Как если бы знал, что положено удивиться, но нет сил и желания.
— Ты странный какой-то.
— Я и есть ты. Только не сдался.
Молчание.
Тим сделал шаг навстречу. Не человеку, а той части себя от которой когда-то отвернулся.
Он положил руку на чужое плечо. Почувствовал липкость ткани, вялость тела, тягучее, физическое отвращение. Волна тошноты поднялась мгновенно, но он не отпрянул. Закрыл глаза.
Это не было слиянием.
Скорее — впитыванием.
Как будто он был сосудом, в который возвращалась мутная, забытая жидкость.
Горькая. Старая. Его.
Скорее — впитыванием.
Как будто он был сосудом, в который возвращалась мутная, забытая жидкость.
Горькая. Старая. Его.
Тима стошнило в раковину.
Когда он умылся холодной водой и огляделся, комната была пуста. И показалась другой. Не чище — своей. Он узнал расположение вещей, вспомнил, где лежит запасной ключ, где в стене скоба, за которую удобно вешать рубашку. На тумбочке валялся смартфон. Он взял его, провёл пальцем — экран вспыхнул. Старый код подошёл.
В холодильнике была еда. В ящике — документы. На полке — флешка. Всё на месте.
Он снова был внутри своей московской жизни.
И теперь мог искать ту, за кем пришёл.
Он снова был внутри своей московской жизни.
И теперь мог искать ту, за кем пришёл.
Он сидел на краю постели, с телефоном в руках. На экране — забытые письма, адреса, фрагменты переписок. Искал не логику, а след. Зацепку.
И вспомнил.
И вспомнил.
«Я хотела быть голосом, а не лицом», — сказала она однажды, сквозь смех.
Говорила, что вела ночной эфир на радио. Сказали, что голос у неё «не ложится в ухо». Тогда в нём это осталось — как примета.
Говорила, что вела ночной эфир на радио. Сказали, что голос у неё «не ложится в ухо». Тогда в нём это осталось — как примета.
Он пробил название. Старый сайт. Уже не активный. Только архивная копия главной страницы.
Радиостанция «Орбита FM».
Здание на юго-востоке Москвы. Сейчас там аренда, коворкинг, студии.
Радиостанция «Орбита FM».
Здание на юго-востоке Москвы. Сейчас там аренда, коворкинг, студии.
Тим записал адрес. И вышел. С чего-то надо было начинать.
В метро он заметил: люди вокруг были такими же, как прежде. Но теперь он чувствовал, что сам — уже не из их среды. Он не был странным, не был ярким — просто не звучал на их частоте.
На остановке женщина с тяжёлыми сумками пыталась выйти из автобуса. Он машинально протянул руку, помочь — как привык.
Она отшатнулась, ударилась о поручень. Потом бочком спустилась и ушла, оглядываясь на Тима с подозрением.
Она отшатнулась, ударилась о поручень. Потом бочком спустилась и ушла, оглядываясь на Тима с подозрением.
Он остался стоять.
Не было обиды.
Только ясность: его жесты здесь нечитабельны. Он стал слишком тихим для этого мира — и одновременно слишком явным.
Не было обиды.
Только ясность: его жесты здесь нечитабельны. Он стал слишком тихим для этого мира — и одновременно слишком явным.
Здание радиостанции встретило затхлым воздухом и выцветшими указателями.
На вахте он сказал:
— Мне в архив. Старые записи.
— Второй этаж. Слева. Странно, что кому-то понадобился этот хлам. Аппарат в углу. Кажется, ещё работает.
На вахте он сказал:
— Мне в архив. Старые записи.
— Второй этаж. Слева. Странно, что кому-то понадобился этот хлам. Аппарат в углу. Кажется, ещё работает.
Кассеты. Пыль. Выцветший фломастер. В мире уже и лазерные диски уходили в прошлое, а это радио работало на магнитной ленте. Оригиналы, что тут скажешь.
Он перебирал одну за другой, пока не почувствовал — внутри скапливается что-то густое, тяжёлое. Усталость? Нет. Мысль. Но не его.
Холодная, почти физическая:
Он перебирал одну за другой, пока не почувствовал — внутри скапливается что-то густое, тяжёлое. Усталость? Нет. Мысль. Но не его.
Холодная, почти физическая:
«Это не нужно. Ничего не будет. Она исчезла. Сиди дома. Смирись».
Он узнал эту интонацию.
Не свою — его. Того прежнего
Не свою — его. Того прежнего
.
Он закрыл глаза. И задушил её. Без борьбы. Без объяснений. Без уговоров. Зло. Просто не дал ей места и шанса.
Он закрыл глаза. И задушил её. Без борьбы. Без объяснений. Без уговоров. Зло. Просто не дал ей места и шанса.
Вдохнул, выдохнул, и продолжил искать.
На нижней полке, между двумя коробками с подписями «повтор» и «запас», лежала тонкая кассета.
Надпись — неровным, знакомым почерком:
Надпись — неровным, знакомым почерком:
«Алла М. / пилот / не в эфир / ночь»
Щелчок. Шипение. Затем — голос.
Немного глухой, в самом начале чуть неровный — как у человека, говорящего не для кого-то, а чтобы выговориться.
Немного глухой, в самом начале чуть неровный — как у человека, говорящего не для кого-то, а чтобы выговориться.
— Пилот. Алла. Без сценария. Ночь.
Пауза. Микрофон улавливает дыхание и движение стула.
— Не уверена, зачем это. Никто не просил, никто не слушает. Просто иногда… легче сказать в пустоту, чем держать в себе. Это ведь никому не повредит. А мне, может, и полегчает.
Небольшой смешок — сдержанный.
— Сегодня сказали, что голос у меня «неформатный». Что он… напряжённый. И паузы слишком длинные для радио.
Она делает паузу. Листает что-то — возможно, сценарий, который так и не прочтёт.
— Иногда кажется, что всё в мире рассчитано на кого-то, кто более... совместим. Приспособлен. Я не вписываюсь.
Ни в формат, ни в голос, ни в ожидания. Как будто живу в щели между плитками.
Ни в формат, ни в голос, ни в ожидания. Как будто живу в щели между плитками.
Долгая тишина.
И вдруг — будто случайно:
— Тим… если ты это слышишь...
Остановка. В голосе удивление.
— Что?
— Что?
Она смеётся — растерянно.
— Не знаю, почему я это сказала. Странно. Я не знаю никакого Тима.
Докатилась. Воображаемый друг Тим. Обычно он бывает у нервных детей.
Докатилась. Воображаемый друг Тим. Обычно он бывает у нервных детей.
Пауза. Уже тише:
— Наверное, просто хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Не сейчас — когда-нибудь. Не зов. Не просьбу. Просто… присутствие.
Тишина.
— Всё.
Щелчок.
Тим вышел из здания студии, держа в кармане кассету. В ушах ещё стоял её голос — не как эхо прошлого, а как живое присутствие. Смущённое, уставшее, ироничное.
Она не звала. Не надеялась. Просто хотела быть.
Она не звала. Не надеялась. Просто хотела быть.
Он сел на скамейку напротив остановки и закрыл глаза.
"Тим… если ты это слышишь..."
Она не знала его. Но сказала.
Он мог бы отмахнуться: совпадение, случайность, усталость. Но он знал её голос, знал, как он звучал, когда она не хотела быть слабой, но всё же была. И этот тон — он слышал в Тагре. Он слышал его в её фразах, когда она обрывала разговоры. Когда молчала не потому, что нечего сказать, а потому что хотела, чтобы поняли без слов.
Он мог бы отмахнуться: совпадение, случайность, усталость. Но он знал её голос, знал, как он звучал, когда она не хотела быть слабой, но всё же была. И этот тон — он слышал в Тагре. Он слышал его в её фразах, когда она обрывала разговоры. Когда молчала не потому, что нечего сказать, а потому что хотела, чтобы поняли без слов.
И тогда он вспомнил: как-то, почти между делом, она рассказывала...
— …была у меня нелепая попытка волонтёрить. Детский дом. Я туда ходила раз шесть. Потом бросила. Сказали, у меня голос слишком… другой.
Дети пугаются. Смешно, да?
Дети пугаются. Смешно, да?
Он тогда не ответил. А она добавила:
— Там был мальчик. Я ему читала в коридоре. Никто не слушал. А он слушал.
Потом сказал: «Вы не как все. Но я понял».
И всё. Это было всё.
Потом сказал: «Вы не как все. Но я понял».
И всё. Это было всё.
Он открыл глаза.
Достал смартфон.
Ввёл в поисковик: "детский дом", "юго-восток", "закрыт", "2022", "волонтёры".
Достал смартфон.
Ввёл в поисковик: "детский дом", "юго-восток", "закрыт", "2022", "волонтёры".
В одном архиве — упоминание:
«М. Алла Игоревна, краткосрочный волонтёр. Некоммерческий визит. Неофициально».
Адрес — окраина, почти в промзоне. Дом закрыт на реструктуризацию.
Дорога заняла больше часа. Пересадка в метро, потом автобус, потом пешком — мимо гаражей, через разваливающийся мост. Город здесь был другим: не враждебным, но пустым. Как будто сам не знал, зачем ещё существует.
Детский дом стоял в углублении между двумя кирпичными корпусами. Калитка заколочена, табличка снята, на воротах — облупившаяся краска и лист с надписью:
"Учреждение временно закрыто. Доступ строго ограничен."
[justify]Тим обошёл забор. Слева — металлическая дверь, не запертая, петли проржавели. За ней — двор, клумбы,"Учреждение временно закрыто. Доступ строго ограничен."
