Халилов. – Просто кнопка.
- Правильно, кнопка! – согласился Хушбактов. – Хорошо!
- Конечно, просто кнопка, - Халилов снова утопил ее, но теперь для верности подержал палец дольше.
И снова – никакой реакции.
Кнопка определенно не имела конкретных функций. Так, избыточная деталь интерьера, невесть зачем установленная в палате.
Прошло минут сорок, а то и больше. Мы допили чайник до последней капли, как и положено в Средней Азии. Халилов заварил свежий напиток. Про кино мы уже не вспоминали, разговор давно перешел на другие темы.
Внезапно дверь распахнулась.
За порогом стояла та самая сестра-хозяйка. Она строго оглядела нас поверх очков:
- Что у вас случилось?
- У нас? Ничего…
- Вижу! Зачем же с кнопкой балуетесь?! А еще взрослые люди! Как дети, честное слово! – она величественно удалилась.
Пристыженные, мы переглянулись. Перевели взгляд на злополучную кнопку, переглянулись снова.
- Работает, оказывается, - с неподражаемой интонацией удивился Хушбактов.
Еще какой-то миг держалась тишина, а затем нас троих, всех одновременно, одолел приступ безудержного веселья.
Мы хохотали до слез, до коликов, до исступления, покатывались, буквально умирали со смеху.
Я и представить не мог, что серьезный, степенный Халилов может так смеяться!
Хушбактов и вовсе повалился спиной на кровать и задрыгал короткими ногами, в такт этому неистовому извержению энергии веселья.
То и дело кто-нибудь один пытался остановиться, но, переглянувшись с двумя другими, хохотал еще пуще прежнего.
И для этого не требовалось никаких слов.
10.
Однажды после обеда Халилов с таинственным видом занес в палату объемистый узел, который ему скрытно передал кто-то из родственников.
Развязав свою ношу, он извлек наружу пальто, черный в светлую полоску костюм, ботинки.
Неужели собрался в «самоволку»?
Халилов отличался дисциплинированностью, свято соблюдал все предписания медперсонала.
Но та поспешность, с которой он принялся переоблачаться в «гражданку», не оставляла сомнений относительно его намерений.
- Завтра свадебный той, - объяснил он. – Племянник женится. Плов надо делать.
- Когда вернетесь?
- Завтра. Утром. Будут сегодня спрашивать, скажи: вышел, здесь ходит, туда-сюда. Хоп? – он определенно нервничал.
- Не беспокойтесь, придумаем что-нибудь…
Волнение Халилова выглядело преувеличенным. Многие городские пациенты регулярно отлучались домой. Персонал смотрел на это сквозь пальцы, если, конечно, нарушитель вел себя тактично, с пониманием своей вины, а не наглел, проходя мимо дежурной в цивильной одежде. Благо, из нашего коридора имелся боковой проход в другое отделение, а уж там несложно было выдать себя за обычного посетителя.
Знал я, конечно, и о том, что свадебный той (в буквальном смысле, пир) – дело святое и, вместе с тем, хлопотное. Первая партия гостей садится за стол еще до шести утра. К этому моменту должно поспеть главное угощение – плов, который начинают готовить ночью, а разделка продуктов идет с вечера. Притом, готовить обязательно должен мужчина, признанный в своем кругу повар, который не передержит громадный котел плова, рассчитанный на пятьсот, а то и тысячу порций. Видимо, Халилов был выдающимся мастером по этой части, раз его сочли необходимым вытребовать из больницы.
11.
Наступивший вечер мы провели с Хушбактовым вдвоем.
Нежданно для меня неунывающий весельчак повел серьезный разговор.
- Сколько денег платишь массажистке? – сощурился он так усердно, что его круглые глаза превратились в щелочки.
Массажистке, крупной белокурой даме, у которой мне было предписано пройти восемь сеансов, я не платил ничего, да и не собирался платить, хотя имел намерение по выписке преподнести ей букет цветов и коробку конфет – за ее чудодейственное мастерство.
Ничего этого своему собеседнику я объяснять не стал, а просто пожал плечами.
- Я даю два рубля! – признался Хушбактов, хлопая себя по груди. – Не дам – совсем плохо делает. Чуть-чуть руками туда-сюда, всё, иди, гуляй! Надо десять рублей давать, как Халилов. Тогда хорошо делает… - Он задумался, отхлебнул чай и пытливо вскинул на меня свои карие глаза, по-прежнему сощуренные. В них читалось недоверие. Он явно полагал, что я хитрю, скрываю от него свои истинные расчеты с массажисткой. – А за место сколько платил?
- Какое место? – не понял я.
- Сюда. Больница.
- Нисколько и никому я не платил! – этот разговор нравился мне все меньше.
- Конечно! – крякнул он. – Ведь ты – газета! А я двести рублей платил… Ходил-ходил, месяц ходил, три ходил, год ходил. Сердце болит. Врач смеется: нет путевка! Я двести рублей конверт ложил, врачу давал. Врач смеется: есть путевка!
- Напрасно вы это сделали, - ответил я. – Надо было обратиться в милицию. Схватили бы за руку вашего врача-хапугу!
- Э, милиция… - непередаваемо брезгливое выражение появилось на его круглом лице. Он подумал немного и добавил: - Газета не всё знает. Но они боятся газету…
Я не стал выспрашивать его, кто такие «они», и некоторое время мы пили чай в молчании.
Уже перед сном Хушбактов снова обратился ко мне:
- Друг, дай свой адрес! Лето будет, приеду. Есть дело. Буду рассказывать. Ты будешь писать. Большой шум будет. Поможешь?
Я дал ему свой редакционный телефон.
Он бережно спрятал бумажку:
- Хорошо!
12.
Халилов вернулся, когда мы собирались на завтрак.
По его благодушному виду чувствовалось, что все обошлось как нельзя лучше.
Явился он не с пустыми руками, водрузив на стол весьма объемистый узелок.
- Никто не искал, голова не морочил?
- Нет, все тихо.
- Хош! В столовую не ходите!
Переодевшись, он спрятал цивильную одежду в тумбочку и облачился в больничный халат.
Затем развязал узелок.
На свет появилась большая каса, закрытая сверху свежайшими лепешками домашней выпечки, из тандыра. Не составляло труда догадаться, что под лепешками томится еще теплый плов. В узелке уместились также пакеты с самсой, изюмом, курагой и сушеной дыней.
Уж какая тут столовка!
Сам вид свадебного плова сулил праздник живота. В общей массе выделялась каждая рисинка, то там, то тут проглядывали оранжевые полоски моркови вперемежку с изюмом и нутом, а сверху громоздились крупные куски мяса, источая непередаваемый аромат.
Халилов тщательно вымыл руки и принялся расщипывать мясо на меньшие порции.
Затем, как водится на Востоке, мы выпили по пиале чая, заедая изюмом и сладостями. И только после этого приступили к основному блюду.
Мои сотрапезники вооружились ложками, и я не мог не оценить их деликатности. Ибо нет большего удовольствия для восточного человека, чем отведать умело приготовленный плов руками, почувствовать его прелесть не только языком, но и кончиками пальцев. Зная, однако, что русские даже к плову садятся с ложкой, оба они, не сговариваясь, уважили чужой обычай.
13.
Когда от плова не осталось даже рисинки, Хушбактов покинул нас, отправившись на утреннюю процедуру.
Мы с Халиловым остались вдвоем.
- Значит, свадьба проходит хорошо? – поинтересовался я из вежливости.
- Хорошо, - почему-то вздохнул он. – Я плов делал, утром сам попробовал и сразу уехал. Днем еще одного барана будут резать. В обед будут гости. На ужин будут гости. Много гостей. Племянник работает в городе, приедут сотрудники. Автобус уже заказали, - он принялся загибать пальцы: - Невеста работает в городе, тоже автобус заказали. Русские тоже будут.
- Расход, выходит, большой.
- Большой, - снова вздохнул он. – Десять тысяч. Двенадцать тысяч. Может, больше. Надо еще платить тамаде, музыкантам, артистам, надо сделать подарки уважаемым гостям…
Возникла некая минута откровения, и я задал вопрос, который не стал бы задавать при других обстоятельствах:
- Где же взять такие деньги?
- Немножко копить нужно. Много-много лет. Еще родственники помогут. Родственников много – один даст немножко, другой немножко, получится много. Есть еще друзья, есть добрые соседи – тоже дадут, не обидят. Можно собрать! – уверенно заключил он.
- Но ведь долг надо вернуть?
- Обязательно! Но потом. У них – тоже дети, тоже надо свадьбу играть.
- Значит, работать всю жизнь на свадьбу?
- На свадьбы! – поправил он меня и с гордостью похлопал себя по груди: - У меня – семь сыновей! Пятерых уже женил. Еще один сын – в армии служит, самый младший – в школу ходит. Их тоже надо женить.
- Сочувствую вам…
Он пристально посмотрел на меня:
- Э, слушай, друг, зачем столько хлопка нужно?! Вся земля – для хлопка, вся вода – для хлопка… Всё мало и мало! Какой тут секрет?! Э, хорошо можно жить! Почему не хотим хорошо жить?! – Он понизил голос, словно доверяя мне сокровенную тайну: - Мой приусадебный участок – шесть соток. Он мою семью кормит. Я имею с участка больше, чем из совхоза. А дали бы мне двадцать соток, я бы всех сыновей спокойно женил, каждому дом построил бы, все долги заплатил бы…
- Сочувствую вам… - снова повторил я.
(А что мне еще оставалось?)
Тут же я ощутил, что моя сугубо нейтральная реплика вроде как задела его за живое.
- У вас, у русских, дешевые свадьбы, зато живут вместе мало! – с какой-то даже горячностью заявил он. – Чуть что: развод! А у нас развод редко бывает!
Что ж, в моем арсенале тоже имелся весомый аргумент:
- Ладно, развод у вас бывает редко, согласен. А вот скажите мне по-честному: в ваших семьях, после всех этих дорогих свадеб и больших долгов, молодые всегда живут в любви и согласии, душа в душу? Не бывает так, что они просто вынуждены терпеть друг друга до самой старости?
Его напряженность исчезла так же внезапно, как и вспыхнула, и он ответил вполне покладисто:
- Ладно, пускай! Дорогая свадьба, дешевая свадьба – неважно! Но у нас, во всех семьях, много детей, а у вас, у русских, один-два. – Он покачал головой: - Это ваша беда, друг! Беда русских. Вы должны подумать об этом, пока не поздно…
Тут распахнулась дверь, и в палату вкатился наш неунывающий Хушбактов.
- Халилов, не кушать! – весело заливался он, приплясывая и размахивая в воздухе бумажкой.
Халилов, взяв у него направление на очередной анализ, какое-то время изучал его, затем перевел дух:
- Это не сегодня! Это завтра утром!
А Хушбактов, между тем, склонился к моему уху и, оборвав беспечный смех, прошептал:
- Газета – хорошо! Москва – хорошо! Наши баи боятся Москву, боятся газету! Не забудь, друг! Как лето придет, обязательно буду ехать! Жди гостя!
14.
Хушбактов так и не приехал.
Осенью того же года загадочной смертью умер Рашидов, правивший республикой почти четверть века, а вскоре началась раскрутка печально известного «узбекского дела».
По моим сведениям, следователи побывали в том районе, где Хушбактов пас своих овец.
Не исключаю, что мой чабан нашел для себя весьма заинтересованных слушателей.
Не встречался мне больше и Халилов.
Ну, а, спустя какое-то время, произошли события, вихрь которых вроде бы начисто стер из моей памяти эту неброскую историю.
Да что там!
Обо всем среднеазиатском периоде своей жизни я старался не вспоминать на протяжении многих лет.
Думал, никогда и не вспомню уже.
Но что-то переменилось с той поры, когда на улицах Питера появились молчаливые, напряженные, неконтактные, почти не владеющие русскими языком группы гастарбайтеров из того солнечного края, который я так любил когда-то.
Много раз, вглядываясь в смуглые лица идущих мне навстречу восточных
