«Весна, я с улицы, где тополь удивлён,
Где даль пугается, где дом упасть боится,
Где воздух синь, как узелок с бельём
У выписавшегося из больницы.
Где вечер пуст, как прерванный рассказ,
Оставленный звездой без продолженья
К недоуменью тысяч шумных глаз,
Бездонных и лишённых выраженья».
Удивительно, что это написано в 1918 году. Написано тем, кто: «сквозь фортку» крикнул детворе:
«Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?» (Борис Пастернак).
Хочется говорить о мэтре, который в этом тысячелетии ни одной художественной книги не прочёл, но на поэтов ссылаться безопаснее. На тех, кто умер в прошлом тысячелетии. Лучше ни на кого не ссылаться, ибо в том тысячелетии все приличные поэты и писатели, мыслители были бунтовщиками, подпольщиками. Не все писали на злобу дня, скорее, прицелом для них служило будущее. Избранные писали на все времена. И что со всем этим добром делать? Не читать, не загружать мозг, а то вдруг поумнеем, а это весьма опасно.
Прошлое оставить в прошлом, чтоб не так обидно было. Вдруг осознаем, что не оправдали надежд. Своих и чужих. Но я пока не готова иметь дело только с настоящим. Эпитетов таких ещё не придумали, а матерный запас уже использован весь. Раз назло дню сегодняшнему решила переобуться, чтоб заслужить звание осторожного оптимиста, придётся очень постараться, чтоб найти хоть кроху разумного в безумии, лучик света в самый тёмный час перед рассветом. Проще иметь дело со злом, размазанным по годам в пласте устоявшегося прошлого, ковыряясь в судьбах, чтоб выкорчевать постфактум его корни. С настоящим большие проблемы. Хотя многие продолжают видеть в нём только хорошее, а будущее рисуют только в светлых тонах. Я же как-то разучилась витать в облаках. Считай, полжизни потратила на грёзы, когда жизнь была не такой уж мрачной. Разула глаза – одна тьма. Или, чёрт возьми, мне одной так кажется?! Бедный чёрт, он тут совсем ни при чём. Просто в качестве аналога крепким выражениям…
«Есть состояние, которое сегодня стало почти нормой. Ты живёшь своей жизнью. Но в голове у тебя уже давно не только твоя жизнь. Там новости. Чужие беды. Чужая паника. Чужие войны. Чужая срочность. И внутри становится так тесно, ты перестаёшь слышать самого себя. Потому, что впустил в себя слишком много чужого. Снаружи ты вроде функционируешь, а внутри – как кухня в коммуналке, где слишком много чужих голосов. В твоей голове уже живут все, кроме тебя. Это не жизнь, это оккупация твоей внутренней территории» (Михаил Пинтусевич). Моё личное пространство пока позволяет чувствовать себя вполне комфортно при данных обстоятельствах. Наше правительство о нас так заботится, что весь этот всемирный плач хочет вырубить к чёртовой матери. Прости, чёрт… Потому скоро заживём лучше всех. Грёзы – наше всё.
Когда в голове перестанут звучать чужие голоса, разбудим в себе себя и… Но я и при «голосах» себя не теряла. Даже книги писала, вслушиваясь в тишину, вернее, внимая внутреннему голосу. Не писать, а читать книги, может, пора? Мэтр не прочёл ни одной книги в новом тысячелетии, ибо в прошлом тысячелетии читал слишком много. Теперь только пишет. Есть одна книга, которую бы хотелось бы хотя бы подержать в руках. Цена кусается, но со временем её не будет. Начать с неё, и, используя «эффект капли», обновить список прочитанных книг. 15 минут чтения в день — это 15–20 прочитанных книг за год. Пока предпочитаю тратить минимум полтора часа в день на фильмы. «Одна капля, но постоянно способна пробить даже самый твёрдый камень». Я не считала, сколько времени уходит на написание 5 страниц (писательский минимум). Плюс чужие тексты, кино для перезагрузки – а жить, когда?
Пока не замуровали окно в мир, сколько времени уходит на впитывание всякой информации, даже не знаю. Устала ли я от плохих новостей? Если после них переключиться на своё или очередной страшный фильм, это не смертельно. Только вот не вовремя поставила себе задачу – стать осторожным оптимистом. Для этого мне надо научиться нагло врать, лгать до одури. Хотя любая плохая весть для кого-то во благо.
«Жить надо правильно. Если установки правильные, то ты можешь встречать самые плохие новости, и они тебя не убивают. Человек должен относиться к миру так, что этот мир дан ему для исправления. Он специально исковеркан, изуродован, выкрашен в чёрный цвет. А мы должны этот мир сделать лучше. Самая великая сила – это сила мысли, желание человека. И не надо разрушать прошлый мир и потом строить новый. Надо добавлять только добро» (Михаэль Лайтман).
Я – не спец по добру, с этим явно не ко мне. Каким бы крепким орешком себя не ощущала, эффект капли работает – зло в чистом виде, разбавленное ложью, действует и на меня. Какой бы пузырь или внутренний мамад ты себе не вообразил, зло найдёт путь к сердцу твоему через любую микроскопическую щель. Никакой мамад или миклат не спасёт при прямом попадании. Кстати, самый «лучший» мамад у Дины Рубиной. Он у неё является одновременно кабинетом. Она и без войны там в добровольном заточении. Тут смею вклинить картинку из прошлого. Был и у меня такой мамадик. «Тёщина» комната в съёмной квартире. Холодная каморка служила опочивальней и кабинетом. До этого у меня в жизни не было кабинета. Потому выбрала себе этот «пенал» в качестве спальни и кабинета одновременно. Пенал был напротив входа. В случае чего, чтоб можно было выбежать в подъезд, где никто, правда, не спасёт. В каморке, естественно, не было окна, но и батареи. К слову, и в остальной части квартиры эти самые батареи не очень-то и грели. То, что хата вся какая-то не такая, было ясно сразу. Мебель не раз битая, посуда тоже. Все вещи были на месте, будто хозяева или вышли в булочную, или просто вдруг испарились. Скорее, муж убил жену и сел, или наоборот. Кровавое бельё не удосужились ни выбросить, ни постирать. Это всё в совокупности нас не смутило, ибо цена на аренду квартиры была чуть ниже обычной. Та, что сдавала, милостиво разрешила вещи все выбросить, чего мы, конечно же, не сделали. Женщина вроде говорила, что квартира её родителей. Эта только на словах благоустроенная однушка совсем рядом с ГРЭС была с явной отметиной несчастья, но кого это остановит. Почти все съёмные хаты в столице республики с оттенком криминала, беды и нищеты. Район ГРЭС – это вам не «Чёрная Ограда» или 17-й тогдашний квартал. Как бы на уровень выше, хотя…
Эта каморка прослужила верой и правдой не один сезон. Много мне дала в плане творчества, «карьеры». Все «бомбические» статьи писались в ней. К тому времени я вроде решила завязать с творчеством. Может, иногда приходили стихи, но всё реже и реже. Зато рассказов было море, и все они подписывались чужими именами… Сколько газетных полос в одну харю было написано – надо было заявочку в книгу рекордов вовремя отправить, может, кого и впечатлило бы. И это всё не за гонорары, а за зарплату, мать её. Этот адский труд даже в трудовую книжку не был вписан. Зарплата чуть выше нищенской была в конверте. Но это не столь важно. В этой каморке принимались судьбоносные решения, совершались такие дела, что вдохновило на написание моей лучшей книги. Там я любила, наслаждалась жизнью, была счастлива. Спасалась от своего босса, от его пустой болтовни, будучи в трауре. Слово «мамад» в то время не был в тренде. Если бы дверь в ту каморку поменять на бронированную, звукоизоляцию как-то сделать, вполне мог походить на мамад. Только квартира была на самом верхнем этаже. Траектория любой ракеты или дрона всегда под углом, они же не падают прямо с неба. Наши мамады должны служить укрытием от другой напасти. Хотя в то время каморка не спасла от ядовитых уколов из уст молодого начальника. Он за дверью спецом стоял и со знанием дела менял мою внутреннюю структуру. Если человек сам по себе токсичен, легко может адресно сеять ядовитое семя, чтобы адресат взрастил в душе ненависть самостоятельно. Не спас меня условный мамад от этого чужого яда. Или семя попало на благодатную почву? Когда у человека горе, он как бы без кожи – может впитать в себя что угодно. Какое извращение – жить с подчинённой под одной крышей. Трижды дура, что впустила его на постой, типа, чтобы удобней было работать. Чужой человек у тебя под боком, если не любовник или просто друг, это аномально, аморально. Дискомфорт в любом случае. И случился такой вот диссонанс. Его не вырубить, как телевизор, и такое бесплатное приложение у тебя 24 на 7. Охренеть! Не мужик, не баба – сплошное недоразумение. Ладно, хрен с ним, ещё статью заработаю, за пропаганду ЛГБТ.
Раз свою лучшую книгу, тираж которой хранится пока под матрасом, писала в то время, всё же на «своё» находила время. Пришлось обратиться к списку написанных книг, который в отличие от списка прочитанных книг или списка использованных мужчин пополняется постоянно. Я тут что-то напутала. Писала я и в каморке. До 2014 года, значит, писала всегда без отрыва от «производства» и независимо от обстоятельств. Хоть в трауре, хоть в ажуре, и в снег, и в дождь делала своё «чёрное» дело. Вот как работает «эффект капли». Я не из тех, кто сутками корпит над рукописью. Пишу, хоть и быстро, но не до умопомрачения, чередуя дела насущные и духовные. И постоянно, а не от случая к случаю. Не каждый день, естественно, успевая при этом сгорать от любви, тая от любви. Хотя мне кажется, в приоритете всегда были не дела сердечные, а наслаждения телесные. Любила всегда недолго или с перерывами, наездами.
Чтобы зазря не страдать, писала стихи. «Я никогда не любила видеть свои стихи в печати. Мне это казалось неприличным, как если бы я забыла на столе чулок или бюстгальтер…» (Лидия Чуковская). В каморочную пору мне надоело быть настолько аморальной, чтобы выставлять изнанку в виде стихов на суд людской. Кстати, её отец на закате жизни сбросил маску доброго сказочника. Лауреат Ленинской премии, кавалер ордена Ленина, самый издаваемый в Советском Союзе и России автор детской литературы Корней Чуковский 25 марта 1969 года, за неделю до последнего дня рождения написал следующее: «Здесь (в больнице) мне особенно ясно стало, что начальство при помощи радио, телевидения и газет распространяет среди миллионов разухабистые гнусные песни – дабы население не знало ни Ахматовой, ни Блока, ни Мандельштама. В разговоре цитируют самые вульгарные фразы, и никто не знает Пушкина, Баратынского, Жуковского, Фета –
Был и у меня такой мамадик. «Тёщина» комната в съёмной квартире. Холодная каморка служила опочивальней и кабинетом.
