упирались рогами.
- А чего здесь околачиваешься? – неожиданно спросил он.
- Надо, - сухо ответил Фонареев и, кивнул, двинулся к выходу.
- Эй, приятель, а сигареты – то верни, - догнал его ехидный голос Чобота – Запаса у меня нет. - Какие сигареты? – удивился Фонареев.
Тот указал пальцем на карман его рубашки.
Фонареев к великой своей досаде обнаружил там пачку «Астры».
- А… Извини… На, держи! Я возьму пару штук, хорошо?
- Бери – бери, такого добра не жалко.
Фонареев вышел во двор, залитый расплавленным солнцем , и … будто уперся в невидимую стену. Сигареты… Он ведь был уверен, что вернул пачку Чоботу. Ведь он, Фонареев, сейчас совершенно трезв, в здоровой памяти. А в ту ночь…пьяный…О, боже!
Никакие изощренные доказательства его вины не подействовали бы на Фонареева сильнее, чем этот ничтожный случай. Что – то оборвалось внутри. Понурив голову, Фонареев поплелся к воротам, ощущая тупую, саднящую боль. Да, он убил человека и теперь должен пройти изматывающий, безрадостный путь… Какой он дурень, что не откладывал на черный день! Откуда была эта глупейшая уверенность , что ничего трагического с ним не произойдет?
Все стало глубоко безразличным. Он даже не насторожился, увидев у конторы Третьякова.
- А, Фонареев! – окликнул его начальник, подходя ближе. – Это очень хорошо, что ты приехал. – Полагалось бы удивиться, но Фонареев уже не воспринимал события в течении внутренней логике. – Ты вот что, никуда не уезжай до завтра, - продолжал Третьяков.
- А что? – тупо спросил он.
- Цемент наконец – то получили! – радостно воскликнул пан директор – Завтра лично повезешь на участок первую партию. И наверстывай отставания. Я распоряжусь, чтобы выделили транспорт.
- Хорошо, - вяло кивнул Фонареев.
- Дела – то как? – нахмурился пан директор, пристально вглядываясь в прораба.
- Нормально.
- Подчиненный должен перед начальством иметь вид лихой и придурковатый ,,,- процитировал бессмертную классику Третьяков – Ты не болен?
- Нет, извините, немного устал.
- Устал – отдыхай. Но чтобы завтра был свеженький, как огурчик.
До дома он добрался со страшной головной болью. Дверь открылась не сразу, он услышал шаги, которые, казалось, приближаются медленно – медленно, и эта неторопливость вызвала сильнейший приступ раздражения. Наконец, дверь открылась.
-Здравствуй, - сказала жена так ровно, будто они расстались утром. – Если хочешь поесть, обед на плите. – в руке она держала книгу. Новеллы Цвейга.
У Фонареева с утра во рту и маковой росинки не было, но есть не хотелось.
- Я чертовски устал, - ответил он, стараясь погасить раздражение.
- Пойди приляг, - она, похоже, даже обрадовалась, хотя они не виделись больше недели.
Жена его точно была не из тех женщин, которые служат героинями анекдотов «Муж в командировке». Он мог приехать домой в любой, самый неожиданный момент, твердо зная, что в квартире чисто, обед приготовлен, везде порядок, а жена лежит … с книгой на диване. Знал он и то , что особой радости его появление не вызывает. Он даже догадывался, что она скрывает досаду, лишаясь состояния покоя, которое ценило превыше всего. В общем – то такие отношения Фонареева вполне устраивали. Он даже гордился женой: ее приятной внешностью, ее верностью, терпимостью к его мелким грешкам. Женщина – мрамор – такая же чистая и холодная…
Но разве можно открыться ей, попросить помощи, просто сочувствия? Да и что может посоветовать она, прочитавшая гору книг но в житейских вопросах всецело полагавшаяся на него, Фонареева?
Раздевшись, он лег, отвернувшись к стене и закрыл глаза. Но желанное забытье не приходило. Прораб поднялся и потихоньку вышел на лоджию. Здесь лн закурил, свесившись из окна. Луна, ночные шорохи, свежий ветерок…
И тут он ясно понял, что внутренне уже смирился с мыслью, которая до разговора с Чоботом казалось невозможной. Он виновен в гибели человека. Это факт. Но маховик только начинает раскручиваться. Гектарщика к жизни не вернешь. Но ему, ему – то через какие испытания еще предстоит пройти, явись он с повинной! Допросы, камера, молва, потеря престижа и честного имени, осуждения, тяжелая физическая работа где – нибудь на лесоповале, общение с матерыми преступниками, отбросами общества…
А на другой чаше – шесть тысяч рублей, какие – то жалкие шесть тысяч и избавление от ада. Да, но где взять денег? Арсений, Жора, Агатов, Чобот в бешеном хороводе закружили перед глазами.
Постой – ка! А не проще ли бежать? Схорониться где-нибудь - в Сибири, на Севере? Кто станет искать?
Он готов был немедля броситься на вокзал, в аэропорт, только… Как бежать? Сколько денег у него в кармане? Остатки аванса и доля, полученная от Курбана. Маловато… И потом – документы. Куда бы он ни скрылся, рано или поздно его найдут. Конечно, найдут, алиментщиков и тех находят. Есть, конечно, ловкачи, которые могут обрастать новыми бумагами, но у него – то нет подобных талантов. Не выйдет ...
И здесь в бешеном хороводе мелькнуло новое лицо – пан директор Третьяков. Будто зажегся свет во мраке, указывая выход из лабиринта. Цемент! Десятки тонн цемента, которые он должен получить для участка. Цемент, на который всегда есть покупатели. Добудет он эти проклятые деньги и рассчитается. А там – как –нибудь выкрутится.
Опасаясь спугнуть эту смутную надежду, и в то же время несколько успокоившись, он выбросил окурок и отправился спать. Жена в соседней комнате продолжала читать сентиментальные новелла Цвейга, приставать к ней смысла не было, явно у нее болит голова…
Вдруг он увидел себя в мчащейся машине. У ветрового стекла проступили черты загадочно – спокойного лица Курбана…
- Дай шесть тысяч, - потребовал Курбан.- А то скажу, что цемент продал. И еще – что деньги у меня забирал. Дай шесть тысяч! Дай шесть тысяч! Или твой дом - тюрьма!
- Пошел, дурак! – крикнул Фонареев и резко взял в сторону.
Однако тут же у стекла вновь возникло лицо, но не Курбан, а другой «мертвой души», человека, который расписывался в ведомости на предыдущем объекте.
-Дай шесть тысяч , начальник, - нагло и угрожающе усмехнулся он. – Не то скажу, что деньги брал, опозорю.
Фонареев швырял машину из стороны в сторону, а перед ним появлялись все новые лица – «мертвые души», подписями которыми он пользовался, шофера, отвозившего левый товар, хозяйчики, его покупающие.
Да сколько же грешных людей, изумился Фонареев. Имена многих он забыл, вроде бы забыл и лица, но по некоторым приметам с трепетом убеждался – да, было, было …
Ему всегда казалось, что он берет по маленькой, редко, все шито-крыто, но сейчас он обомлел: как много тех, кто знает о его червоточинке, кто может вертеть его судьбой так же, как вертит ею Арсений. Лица множились, образовалась толпа, ревевшая жадно и голодно:
- Деньги! Деньги давай!
Вот толпа замкнула круг, неистовствуя и беснуясь, а он крутился внутри на крохотном пятачке, чувствуя, что стоит остановиться – и накинутся, растерзают.
И тут машина рухнула в черную, гигантскую пропасть…
Фонареев сидел на кровати, не в силах унять нервную дрожь. Сколько же этих людей и слава богу, что он могут собраться вместе только во сне! Он бросился к окну за глотком свежего воздуха.
Значит, нет выхода? Значит, все равно идти под суд, только по другой статье? Ведь не спишешь безнаказанно такую гору цемента. Обязательно кто – то настучит, заложит, продаст…
Память, будто насмехаясь, нашептала фамилии других знакомых прорабов, которых судили за растраты и хищения. И сроки им вкатили – куда там шоферам, совершившим наезд!
Да, за наезд с него, может и не спросят слишком строго. Нелепость. Случай. И уж, наверняка, сотрудники будут жалеть его, сочувствовать. Ведь бывало подобное с известными людьми – артистами, музыкантами, футболистами. Даже в кино оказывали, в газетах писали. Несчастный случай… Больно, тяжело, но люди терпели наказание и вновь возвращались к своей работе.
А если он продаст цемент… Его тоже будут судить. Но никто не пожалеет и не посочувствует ему. Скажут, что он – жулик и вор, что он обкрадывает государство, набивал мошну – вечный позор на его голову! Прораб Чобот брякнет: «Ворюг надо травить, как крыс, я всегда говорил!» Притом, пока идет следствие, глядишь, выясниться и про Курбану, и про других.
Постой-ка, сказал себе Фонареев. Что-то ослепительное прояснилось в нем.
Как же это так получилось, что он, прораб Фонареев, человек неглупый, прогрессивных взглядов, полноправный гражданин, дипломированный инженер, стоит сейчас и рассуждает, по какой статье идти ему под суд? Как случилось, что многие последние годы он жил мелкими, ничтожными заботишками, низменным расчетом выгадать на бутылку? Отчего он превратился из перспективного инженера в нерасторопного и вороватого снабженца? Почему в его жизни нет человека, которому можно было открыть душу? А ведь были когда –то друзья, и прекрасные мечты, и желание работать не щадя сил, и эти самые силы, и способности. Все было. А спроси-ка сейчас его, специалиста, окончившего один из самых престижных технических вузов страны: что такое интеграл? Ответит он толком?
Какая – то важная, непрестанная работа шла сейчас в его сознании. Он будто пробудился от долгой спячки, будто просмотрел видеозапись собственного бессмысленного существования и ужаснулся - как же он жил? Да разве стоит жалеть о такой жизни? И за эту унылую тягомотину он собирается бороться?
Ну раз так… Раз он чувствует, что бродят еще в душе соки и требуют выхода, отчего бы не попробовать? Он переиначит свою жизнь. Он не станет более ловчить и хитрить. Завтра же он явится с повинной и – «Делай, что должно, и будь что будет». Он сумеет начать жизнь с чистого листа, жизнь достойного человека…
Так хорошо, так светло и чисто сделалось на сердце, что Фонареев тихо заплакал. И ему казалось, что вместе со слезами выходит вся скверна из его ожившей души.
Утром, взбудораженный бессонной ночью, подарившей ему прозрение, он вышел из дома с твердым намерением исполнить задуманное. Только спокойно, сказал он себе. Достойное решение нужно выполнить достойными средствами. Сначала нужно завершить кое-какие дела, чтобы потом никто не поминал его недобрым словом.
Во-первых, надо доставить на участок цемент, организовать бригадам фронт работ, чтобы ребята хорошо заработали. Во-вторых, надо заставить Курбана написать заявление об увольнение. Да и Арсению с дружками , этим дешевым шантажистам, стоило бы ответить по- мужски.
С этими мыслями шел он, поглядывая по сторонам. Тенистая аллея, газетный киоск, мальчик с мороженым, женщина с коляской – кто знает, когда он увидит все это снова. Он на пороге новой жизни, полной ограничений и лишений, но надо пройти и через это…
Он добрался до конторы, сделав по пути тысячу открытий, впервые оценив и прелесть деревянного домика в глубине извилистой улочки, и островок зеленой травы над арыком, и спокойную голубизну неба, и напряженный, непраздный ритм города… Сколько прекрасных вещей на свете, отчего же он в упор не замечал и раньше!
В глубине двора он увидел Третьякова.
- Я готов, -сказал ему Фонареев тихо, но с таким значением, что тот пристально и даже удивленно посмотрел на прораба.
Затем патрон распорядился:
- Иди на склад, КАМАЗ уже под погрузкой. Остальное отправим в
