Он улыбнулся и продолжил:
— Да-да, знаю: вы хотите спросить, почему здесь всё в апельсинах, раз цвет надежды — зелёный. Так и есть. Только зелёный — цвет надежды вообще, а у нас цвет сбывшейся надежды — весёлый, оранжевый. Согласитесь: если надежда не сбывается, её зелёный цвет становится болотным — цветом тоски. У нас такое невозможно.
Апельсины на стенах вновь закачались.
— Оранжевый — ещё и цвет огня, — заметил осмелевший врач.
— Наш оранжевый огонь никогда не станет огнём пожарищ и раздора. Это не про нас.
— И много у вас посетителей?
Халвашиеву стало жарко, он отодвинулся от печки.
— К сожалению, не очень, — посерьёзнел продавец. — Трудно объяснить, в чём дело. От нас действительно никто и никогда не уходил с несбывшимися надеждами, но… Словно людям они стали не нужны. Люди начали бояться надежд. Или надеются на такую откровенную чушь или гадость, что стыдно даже произносить. Мы низкими вещами не занимаемся — иначе потеряем лицо. Исполняем только хорошие или простые, безобидные надежды. Как ваша, например, — о лососе.
— Это и есть вся моя надежда? — усмехнулся Воин Зобарович.
— Сейчас — да. И это немало. Зина будет счастлива и довольна. А все ваши надежды уже давно сбываются: разве не вашими стараниями живы и здоровы дети в городе?
— Да, но…
Продавец рассмеялся — звонко, пронзительно. От его смеха апельсины на стенах не только закачались, но и стали ударяться друг о друга, и помещение наполнилось мелодичным звоном и яркими солнечными бликами. Они сливались, пока не образовали два светлых круга: один на полу, у ног Халвашиева, второй — на стене. Круги сделали пол и стены прозрачными, исчезли зеркала и стеклянные полки, а сам продавец словно растворился в воздухе.
Халвашиев не помнил, как оказался дома. Свет и газ уже дали. Зинка, довольно урча, поглощала вываленный из зелёных банок паштет и умильно поглядывала на хозяина. Судя по всему, она его простила. Воскресный день близился к концу, по-прежнему лил нескончаемый дождь, но куртка и обувь врача были странно сухими.
— Мистика… — проворчал Воин Зобарович, укладываясь спать. — Вроде бы и не пил — всего-то стопка коньяка. Видно, старею…
Он даже не заметил, что забыл поесть.
На следующий день голодный желудок властно напомнил о себе, и Халвашиев набросился на яичницу с колбасой и перцем, как на самое изысканное блюдо.
Он был непривычно рассеян на работе и поймал себя на мысли, что ждёт конца смены. Маленьких пациентов, к счастью, было немного. Врач нетерпеливо поглядывал на часы и, как только большая стрелка встала на двенадцать, а маленькая — на шесть, облегчённо снял халат и почти бегом вышел из больницы.
Дождь уже прекратился, но было пасмурно и неприветливо. Воин Зобарович шагал быстро. Вот и зелёная дверь.
В нос ударил знакомый запах кошачьей и собачьей еды. На прилавке по-прежнему громоздились мешки, был рассыпан корм для попугаев.
— А-а-а… — только и смог выдохнуть Халвашиев.
Худенькая бровастая девушка-продавщица узнала его и приветливо закивала:
— Здравствуйте! Вы снова за паштетом для Зины? Вы же вчера восемь банок взяли. Уже съела?
И, видя его ошарашенный взгляд, добавила:
— Вы не простыли вчера? Когда вы сюда пришли, на вас нитки сухой не было. Мы с напарником вас у печки усадили, вы даже задремали, а куртку вашу немного просушили.
— Да… — прошептал Халвашиев.
— У нас ведь этого паштета не было, — продолжала девушка. — Закончился. А я сказала напарнику: «Надо принести со склада». Так он побежал, принёс несколько упаковок. Вы сразу восемь банок взяли. Хотите ещё? Сейчас есть всё. Только вы ей сразу много не давайте — может случиться расстройство желудка. Кошки ведь прожоры, меры не знают… Это Зинке очень повезло с хозяином — любят её.
— Спасибо, дочка, — мягко прервал её Халвашиев. — Ты горло всё-таки береги, шарф носи. Я помню, мама тебя приводила: чуть дождь — у тебя ангина. Береги горло. И напарнику своему спасибо передай. Я зайду как-нибудь — повидаться.
— Так это мой младший брат! — рассмеялась девушка. — Вы его тоже лечили. Он всё время простужался, а вы сказали — отдать на плавание. С тех пор окреп, почти не болеет. Сейчас мне помогает. Животных любит, а учиться — нет. Оболтус, но добрый!
Воин Зобарович не расслышал последних слов. Он шагал, сосредоточенно глядя себе под ноги и вдруг улыбнулся: в лужах тут и там вспыхивали оранжевые солнечные блики.
По прогнозам со вторника должна была установиться хорошая погода.
