Июль должен был стать шедевром приличной лени — симфонией холодных напитков и горизонтального лежания в тональности «не беспокоить». Я, в своей безграничной мудрости, планировала достичь состояния дзеноподобной спячки, той самой, где самым напряжённым занятием становится выбор, в какую сторону на диване повернуться, и не забыть перевернуть страницу книги до того, как на неё капнет слюна; вставать не по тревоге, а по настроению, пить кофе горячим и общаться с живой природой исключительно через окно — желательно плотно закрытое.
Но судьба — этот космический насмешник — приготовила совсем другой номер: июль превратился в буффонаду, поставленную девятилетней дочерью моей сестры. Звали её Лера, появилась как маленький, веснушчатый вестник хаоса — с лицом ангела, характером пожарной сирены и сердцем, устроенным так, будто Господь делал его отдельно, с особой нежностью и без всякой инструкции по эксплуатации. Её уровень энергии наводил на мысль о встроенном ядерном реакторе, а главной жизненной миссией было не допустить, чтобы хоть один взрослый в радиусе пяти километров когда-либо снова испытал покой.
В первый же день она устроилась у меня так, словно родилась на этом диване; через час знала, где лежат ложки, через два — где у меня терпение, а к вечеру — где его пределы. Она была из тех детей, которые задают вопросы, не имеющие права на существование после обеда. Почему у взрослых в холодильнике всегда грустная еда. Зачем люди заводят кошек, если кошки не любят никого. Почему «потом» — это почти никогда.
И ещё у неё была одна страшная способность: она не проходила мимо беды. Ни мимо сломанной куклы. Ни мимо мокрого котёнка. Ни мимо старика с тяжёлой сумкой. Ни, как выяснилось, мимо птицы.
Звонок домофона раздался около полудня, когда я, как всякая уважающая себя женщина в отпуске, уже почти успела устать от жары, себя и новостей. Голос был такой, каким обычно говорят герои в кино, когда висит над пропастью ржи.
— Я нашла воронёнка, — сказала она. — Он погибнет. Надо его спасать.
В этой фразе всё было ужасно. Во-первых, слово «воронёнок», потому что оно сразу тянуло за собой ответственность, эпос, мрак, мифологию, чёрные крылья, мудрость, Каркушу и расходы. Во-вторых, «он погибнет», после такого порядочный человек уже не может продолжать жить как прежде. И, в-третьих, это её железное «надо», с которым спорить было так же бессмысленно, как с бронепоездом.
Через пятнадцать минут мы уже стояли посреди двора над существом, которое выглядело так, будто кто-то попытался собрать птицу по памяти — в темноте и дрожащими руками. У него был клюв и взгляд глубоко оскорблённого прокурора и тело, покрытое чем-то промежуточным между пухом, пылью и угрозой. Сидел на асфальте, широко расставив нелепые лапы, и смотрел на нас так, словно это мы виноваты во всём, включая климат.
— Это же малыш, — шепнула племянница так, будто мы стояли не у мусорных баков, а у колыбели наследного принца.
Я подняла голову в надежде увидеть где-нибудь наверху гнездо, мать, отца, бабушку, профсоюз птиц — хоть кого-нибудь, кто возьмёт это дело на себя. Но небо, как всегда в важных вопросах, молчало. На деревьях сидели взрослые птицы, но с тем выражением, с каким дальние родственники сидят на свадьбе: присутствуют, но вмешиваться не собираются.
— Может, он не воронёнок, — сказала я неуверенно, потому что в птицах понимала примерно столько же, сколько в прикладной математике.
— А кто?
Птица тоже посмотрела на меня с интересом. Мол, ну давай, специалист, удиви.
И вот тут и началась наша общая катастрофа под кодовым названием «Спасательная операция». Лера, разумеется, назвала его «Пикачу», потому что сейчас дети, по всей видимости, обладают монополией на очаровательную бессмыслицу. Я попыталась объяснить биологические и философские различия между жёлтой электрической мышью из «Покемона» и тем, что выглядело как раздражённый птенец вороны, но она уже заворачивала его в свою панамку. Доставить птицу домой означало, что я гналась за племянницей по тротуару, пока она прижимала свёрток, а птенец при этом издавал звук, похожий на пищащую игрушку, на которую наступили. Наш пожилой сосед выглянул из окна поверх живой изгороди, посмотрел на меня — взрослую женщину в шёлковой пижаме и тапочках, несущуюся по улице за ребёнком, — и медленно, очень осознанно опустил жалюзи.
Дома Пикачу стал безоговорочным тираном моей минималистичной квартиры. Его резиденцией назначили коробку из-под дизайнерской обуви, что придавало ему вид свергнутого монарха в изгнании.
Домашняя экосистема — и без того хрупкий договор между мной и котом, считавшим меня своим персоналом, — рухнула моментально. Кот, Председатель Мяу, увидев коробку, подошёл ближе, заглянул внутрь и мгновенно понял две вещи: во-первых, в доме завёлся кто-то хуже него, а во-вторых — это временно, но будет очень неприятно. Его пришлось отселить в дальнюю комнату, где он сел лицом к стене, как оскорблённый жених, и весь вечер молчал так укоризненно, что мне захотелось написать ему объяснительную.
Интернет в вопросах спасения живого существа, разумеется, не помог и разделился на три лагеря. Одни писали: «Немедленно верните птенца туда, где взяли, его родители рядом». Другие: «Если тронете — всё, родители не примут». Третьи: «Срочно кормите каждые два часа белковой пищей, поддерживайте температуру, следите за стулом, не поите, поите, не давайте хлеб, давайте насекомых, не трогайте крылья, массируйте зоб, звоните реабилитологу, не дышите на него не так». Через двадцать минут чтения я поняла только одно: если у Пикачу есть шанс выжить, то исключительно вопреки всем советам человечества.
Но одну фразу усвоила железно: кормить каждые два часа. Это уничтожило остатки моей прежней жизни. Телефон поставила на будильник — каждые два часа. И днём, и ночью. Он звонил в два, в четыре, в шесть, в восемь, и всякий раз я поднималась с постели с лицом человека, которому снится уже не сон, а предварительное следствие, а племянница вскакивала тоже — волосы торчком, в пижаме с какими-то счастливыми зайцами — и бежала к коробке, где Пикачу открывал клюв так, как будто ему должны не еду, а репарации.
Мы кормили его из пипетки — сначала из пипетки, потому что я наивно считала, что все маленькие существа достойно и деликатно принимают помощь. Но он оказался не деликатным: орал, требовал, тряс головой, плевался, втягивал еду с такой страстью, с какой взрослые люди втягиваются в ипотеку — один раз и уже поздно. И где-то к третьей ночи я поймала себя на мысли, что начинаю понимать птицу-мать, а к пятой — что уже уважаю её решение больше, чем любую государственную программу материнского капитала.
Утром я сидела на кухне, смотрела в кружку, как в личную пропасть, и шептала, что вырастить птицу — это мучение.
— А детей? — серьёзно спросила племянница.
— Давай не будем про детей, — сказала я. — Я с птицей не справляюсь.
Но проблема была не только в частоте кормления, но и в том, чем кормить. Как требовал панический форум интернета, который, судя по всему, вела женщина, живущая с семнадцатью кошками, всё должно было состоять из «белка». Однако, судя по выражению лица подопечного, к белку требовался ещё и диплом орнитолога. Всё, что мы приносили из зоомагазина, Пикачу отвергал с таким презрением, что продавец в какой-то момент начал смотреть на меня как на человека, который сознательно выбрал себе сложную судьбу.
Это привело к Великой охоте.
Вечером я выходила во двор в максимально оголённом виде, какое ещё позволяли совесть и местное законодательство, и стояла под сиренью, раскинув руки, как памятник отчаянию, позволяя комарам садиться на меня с благодарностью, с какой обычно садятся на гранты, пока племянница с сосредоточенностью юного биотехнолога снимала их и складывала в баночку, выбирая самых «жирных» и рассуждая о качестве корма. В этот момент я думала о любви. Она не в красивых словах, а в том, что ты даёшь себя кусать.
Но комарами дело не ограничилось, потому что очень быстро выяснилось, что наш подопечный обладает тонким вкусом и требует разнообразия. И тогда в нашу жизнь вошли мухи. А мухи — это уже не стоять. Стратегия, реакция и лёгкий спорт. Лера, с сосредоточенностью снайпера, выслеживала их пластиковым стаканом, пока я стояла на страже, отгоняя Председателя Мяу, который видел в птице не пациента, а пушистый куриный наггетс с крыльями и, по его мнению, абсолютно незаслуженно охраняемый. Мы двигались по квартире, как плохо скоординированная спецоперация: она — ловит, я — прикрываю, кот — планирует переворот.
Во время видеозвонка с сестрой, окончательно всё пошло не туда. Пока я с жаром рассказывала о наших успехах, мимо пролетела муха. Лера дёрнулась с такой скоростью, что я на секунду испугалась за её позвоночник. Она бросилась через всю комнату, опрокинула фикус и вынырнула победительницей, держа насекомое, как трофей.
— Тётя, белок! — завопила она, запихивая добычу в банку.
Сестра рассмеялась и сказала:
— Вижу, методы воспитания становятся всё более прикладными.
Кульминацией Великой охоты стал тот самый вечер в ресторане, куда я по глупости решила выбраться, чтобы доказать себе, что у меня всё ещё есть жизнь вне коробки из-под обуви.
Мы сидели у окна, нам принесли воду, я почти расслабилась — и тут на стекло села муха. Большая, чёрная, уверенная в себе. Та самая, про которую сразу понятно: не жилец. Племянница посмотрела сначала на неё, потом на меня. И в её тихом «тётя» уже было всё: просьба, приказ и приговор мухе.
Встала. Взяла салфетку. И начала ловить муху на глазах у людей, которые перестали жевать и наблюдали за мной с тем вниманием, которое обычно достаётся только редким явлениям природы или публичным нервным срывам.
Я её поймала. Собрала с подоконника давно почивших, аккуратно завернула, положила на стол и сказала «приятного аппетита» тем голосом, которым обычно подают десерт.
Официант подошёл с вопросом:
— У вас всё в порядке?
— У нас ребёнок, — ответила я.
Он посмотрел на нас, подумал секунду и решил, что уточнять не стоит.
Птенец рос. Требовал. Жрал. И самое странное — не недосып, а то, что он уже знает, что ты есть. Что встанешь. И я встаю, потому что я уже не июльская отпускница, а звено в системе обеспечения пернатых.
В момент, когда мы окончательно приняли свою судьбу, выяснилось, что это не воронёнок.
— Галчонок, — сказал сосед.
Стало как-то странно обидно, потому что ворон — это почти философия, а галка — это как будто тебя слегка понизили в звании.
Ситуация окончательно перешла из комедии в фарс, когда Пикачу обнаружил свои крылья. Учиться летать в помещении — процесс не изящный. Серия не контролируемых столкновений. Первый полёт был из коробки прямо мне на голову, где он вцепился изо всех сил, дёргая меня за волосы так, будто это шнур от парашюта. Второй — прямым курсом в тарелку с авокадо-тостом, оставив его зелёным и морально травмированным. Третий, и самый запоминающийся, — приземление точно на спину Председателя Мяу. На одну славную секунду они стали мифическим существом — пушистокрылым котом апокалипсиса. Затем Председатель Мяу осознал происходящее и
