Посвящается В. Р. и Ж. С.
В Питер её привезли как когда-то доставляли индейцев в Европу — забавную игрушку для развлечений.
Она была карлицей: с плотным и сильным телом, короткими пухлыми руками в перетяжках, мощными кривыми ногами варана. Небольшой аккуратной грудью. Огромной головой, под нависающим лбом глаза цвета темной сливы, кожей древесного цвета и короткими вороными волосами.
Имя Жалма переделали в привычную Жанну. Говорила, что «двойной человек» и может находиться в мире духов.
Салон наш находился на Гороховой, недалеко от знаменитой квартиры Распутина. Мы гордились этой близостью, даже повесили в коридоре портрет с «горящими» глазами. Клиенты знали его по рекламе одноименной водки тех лет, что необыкновенно вдохновляло : «Наш брат, гулёна!»
Я работала уже полгода, секс-работницы много ругались и творили мелкие подлости, но с появлением Жанны немного успокоились.
Место, где мы принимали клиентов, обычная питерская коммуналка: темные коридоры, потолки, исчезающие во мраке, запах старого тряпья. В коридоре и кухне — старинная шахматная плитка на полу. Огромные окна со сложным переплетом.
Чугунное тело дореволюционной батареи в кухне, с вентилем украшенным надписью «Залесский и Чаплинъ», служило для сушки трусов и носков, а Жанна согревала нас рассказами.
Необычностью она привлекала поклонников постельного ремесла:
— Инопланетянку можно? – так выразился один из клиентов, лысый любитель темной любви, последовательно перебравший всё, что предлагало «меню на Гороховой».
Слух о Жанке-инопланетянке быстро распространился, и как-то нагрянула пара бандитов, потребовав её для «большого вора».
«В клетку хочет посадить, братву утешать», — со смехом сказал один из них, с подпиленными до пеньков передними зубами. Тогда сумели связаться с нашей «крышей». «Мамка», толстая белесая Ленка, орала прокуренным голосом, что в клетке они сами окажутся вместе с их «апельсиновым вором». Казалось, что отбились, беда отступила и все быстро забыли об истории.
Жанка говорила, что родилась в Монголии, когда стало понятно, что она карлик, а это «великий знак», ее выкрали в Бурятию, чтобы представить известному шаману Леонтию Борбоеву.
Вранья между нами и вокруг нас было так много, что мы даже не пытались уличать друг друга. Согласно старой блатной поговорке: «Не веришь прими за сказку!», с любовью относились к тем, кто развлекал нас историями «из жизни», наслаждаясь самим рассказом, а него связью с реальностью.
— Борбоев как посмотрел на меня, сразу запел писклявым голосом на непонятном языке.
— А для чего запел? – уточнила высокая, длинноногая Лерка с жесткой силиконовой грудью, на которую она долго зарабатывала и теперь носила гордо, как ордена за доблестный труд.
— Дух дает знать, что нравишься, так просто петь не будет. Борбоев говорил, что знает смысл песни, но нашим языком нельзя передать.
— Так про все можно сказать: «я знаю, но передать не могу!» – разочаровано прокомментировала Лерка, стараясь на самом деле углубить тему.
Жанна попалась и завелась:
— Ага, только он младенцев оживлял, души им возвращал! Мертвые говорили ему тайны рождений и указывали на скрытое родство!
— Чо за скрытое родство? – она глянула на Жанну и с напускным равнодушием уставилась в окно, где в просвете между домами сверкала на мартовском солнце заново вызолоченная луковка церкви.
Лерка говорила, что не знает родителей, выросла в Казахстане, считала, что родилась от ссыльных немцев, только на том основании, что выросла под метр восемьдесят. Рядом — Лерка с Жанкой, карлик и великан, — выглядели комично. Мы с удовольствием наблюдали за их перепалками, коротая дневное время в ожидании клиентов.
Жанна знала про Леркину безродность, но не трогала больных тем, говорила, что духи не любят, когда обижают людей.
Приходил к Лерке «постоянник», так мы звали регулярных клиентов. Мартин, блондин с белыми ресницами: часто впивши, проблем не создавал, навязчиво любезничал, излишне извинялся и многословно рассказывал, как хорошо учатся его дочки.
— Отлично, нам нужны образованные! – язвила я.
Но он не замечал сарказма в предвкушении встречи с Леркой, силиконовая грудь которой касалась его носа. Утверждал, что из рода немецких лютеран, давно переехавших в Россию, и всегда говорил, глядя на Лерку: «Своя кровь - чую!»
В минуты созерцаний банки с окурками и пустых разговоров о том, что в Европе платят за наш труд лучше, Жанна дурачилась — шаманила, или как сама говорила «удаганила».
Мы курили и щурясь наблюдали за ее танцами в золотом купальнике – нашей «рабочей» одежде. Жанка курила только во время таких сеансов, говорила, что духи любят дым, с помощью него они «ощупывают» наш мир. Плясала на своих пухлых ножках, трясла тяжелой задницей, стучала посеребренной турецкой босоножкой об пол и била в алюминиевую кастрюлю вместо бубна.
— Ну, давай уже быстрее, чего дальше то? – не выдержала Лерка, хотя спешить нам было некуда, чего-чего, а времени хватало и горевали мы лишь о том, что за простой не платят.
Жанна вдруг замерла стоя к нам спиной, затряслась мелкой дрожью, затрусила задницей, она называла это «дух вошел», мы — «кончил».
Преобразилась резко, хлопотливость сменила задумчивость: уставилась своими сливовыми глазами куда-то наискосок вверх, туда, где пауки ткали пыльную паутину, в которой покоились черные мумии мух и куски осыпавшейся штукатурки.
— Спрашивать, что ли? – Лерка обратилась ко мне, Жанна казалась чужой и сомнительной.
Я пожала плечами.
— Кто мой отец?
— Только великий дух ведает зачатьем и появлением людей. Человеческие ухищрения тут не несут смысла. Если душа должна проявить себя, это неизбежно. Родители встретятся и создадут начало.
Мы продолжали искоса посматривать то на Жанну, то друг на друга, лениво разгоняли дым и стряхивали пепел в стеклянную банку полную смятых окурков.
— А любовь? – вставила я.
— Любовь не связана с рождением, это отдельный дар.
— Ну, чего с папашей? – пренебрежительно спросила Лерка, нервно раскачивая ногой.
— Он здесь. Дух его. Он умер несколько лет назад. Говорит, что не видел тебя никогда и мать твою касался первый и последний раз в день сближения, что он вообще не помнит ее, напился пьян.
— Жертва пьяного зачатья, – прокомментировала с усмешкой Лерка. – Так я и думала. Вот и живу бесприютно.
— Он говорит, что давным-давно, в Германии, — Лерка замерла,– его бабке нагадали на картах, что будет в роду девочка, которую никто не будет знать и она «отдаст живот за други своя».
— Чо?! Живот жизнь вроде? – Лерка посмотрела на меня сделав вопросительную физиономию. –, «жизнь за други», совсем охренел что ли!? Копейки не отдам за «други», а тут – жизнь!
Лерка преувеличивала, она не была жадной, просто никогда не путала своё с общим, давала ровно сколько положено, но и не рвала лишнего.
— Ну, чего, Ленк, спрашивай духа ты. Я перевариваю. – Лерка попыталась отвлечь внимание.
— Нет, Лена только свидетель, она смотрит и запоминает. – парировал Жанкин дух.
— В смысле? Чего я должна запоминать? – я попыталась не брать навязанную роль.
Загремели ключи в замке, подходили девчонки для пятничного вечернего усиления. Часов в восемь появлялся охранник – Вовка. Здоровый, вечно потный парень, спокойный и уверенный в своей бычьей силе, – он угрожал буйным, решал мелкие конфликты.
Дух рассеялся, мы вышли встречать пополнение.
— Ну, что, как вы тут, кто был? – спросила вошедшая фигуристая Марина с лицом мученицы, подрабатывала она только при «усилении», кормила двоих детей и мужа алкоголика.
— Дух приходил, судьбу предсказывал. Я теперь немка. – небрежно бросила Лерка, хотя я и Жанна знали, что она взволнована событием.
— Ну вас с вашими призраками. Жанка всегда со своими фокусами. – хмыкнула Маринка.
Прошло полгода, запыленное летнее солнце висело в окне без занавески, жара навевала вялость, тянуло вниз, в холодные подвалы, к воде.
Жизнь струилась в ожидании чуда, настоящее проживалось в скуке, смотрели Санту Барбару, казалось, сам дух сериала с вымученными страстями передавался нам: мелкими скандалами и сплетнями мы украшали действительность.
Бандиты иногда появлялись в салоне, вспыхивали конфликты. Мы отсиживались в кухне, прислушивались к грубым мужским голосам, но ничего страшного не происходило.
Маленькая Жанка стала звать рослую Лерку немкой и это льстило, холодные зеленые глаза её приобретали теплый осенний оттенок.
День был скучный, дежурила дневная смена тех, кому негде жить: Лерка, я и Жанка.
Звонок клиента. Привычная процедура рассматривания его в окно: фигура в черном плаще посреди небольшого внутреннего дворика, не качается, значит не слишком пьян. Интуиция — единственное, на что мы надеялись, но она молчала.
Их оказалось двое, второй проскользнул невидимкой.
— Где эта, мелкая?
Кожаные плащи зловеще поскрипывали.
— Зачем?
— Ты отвечай на вопрос, сука!
Лерку оттолкнули, один двинулся к комнатам.
Как чертенок выскочила маленькая и крепкая Жанка.
— Ну, вот я! – выкрикнула она с вызовом, встав плечом вперед. Сцена выглядела забавно, как цирковое сражение гнома с великанами, но мы понимали, что события пугающе серьезные.
— Собирайся! С нами отъедешь. – грубо сказал мужчина с неподвижным, словно бронированным лицом.
Жанка попятилась.
— Нет, никуда она не «отъедет». – Лерка сделала шаг, вставая между бандитами и Жанкой.
Неуловимо быстро, как действуют только очень опытные мастера, «бронированный» подался к Лерке, навалился и резко отпрянул назад. Сунул что-то в карман. Она выдала длинное животное ох, будто выпуская весь воздух из легких, осела на колени и повалилась на бок.
Бандиты схватили окаменевшую от ужаса Жанку под руки и выволокли за дверь.
Лерка выгнулась назад, как гимнастка перед началом выступления, дернулась, её силиконовая грудь поднялась и замерла.
Я бросилась к окну и увидела, что Жанку тащат через двор к железным воротам, выводящим на Гороховую.
В одном купальнике, она не касалась земли, дергалась, дрыгала ножками, пытаясь вырваться.
Портрет Распутина на стене в коридоре подмигнул мне, как на рекламе водки.
Лерку кремировали. Близких кроме нас не нашлось. За прахом пришли мы,
|
