IV
Вот, что записал Алексей Петрович
ЖЕЛЕЗНЫЙ СОКОЛ
Глава 1. Время споткнулось
Вышина звенела. Воздух здесь, в поднебесье, был не воздухом вовсе, а ледяным эфиром, плотным, как литое стекло. «Ньюпор-24» не летел — он вспарывал это стекло, дробил его вращающимся винтом, разбрасывая по сторонам невидимую, звенящую крошку.
Военлет Игнат Стриж сидел в тесной, пахнущей касторкой и лаком утробе машины, ссутулившись, словно хищная птица на насесте. Кожаный шлем стягивал череп, очки врезались в переносицу, отгораживая мир живой от мира механического. Он чувствовал себя не человеком из плоти и крови, а наконечником стального копья, брошенного Революцией в сибирскую синь.
Внизу, под дрожащим перкалевым крылом, распласталась Сибирь — огромная, взъерошенная, страшная в своей дремучей силе. Там, внизу, по ржавым венам железных дорог ползли бронепоезда — стальные черви с красными и трехцветными флагами. Там, в грязи и перегное, копошились люди, вшивели в окопах, пороли друг друга шомполами, молились разным богам и умирали за одну землю. А здесь, на высоте двух тысяч метров, была лишь чистота и яростный рев мотора.
Французский «Гном-Рон» работал исправно. Девять его цилиндров били как девять железных кулаков. Игнат слушал этот ритм, и сердце его стучало в такт — тук-тук, такт-такт. Игнат любил эту песню. В ней слышался ему гул заводов, топот рабочих батальонов и грядущее счастье человечества.
И вдруг — споткнулось время.
Железный ритм сбился. Мотор не заглох сразу — он закашлялся, тяжело, с надрывом, словно подавился собственной жадностью. Из выхлопных патрубков вырвался клуб сизого, жирного дыма, мазнул по лицу гарью, залепил очки. Винт дернулся, замер, превратившись в нелепую палку.
Наступила тишина. Страшная, ватная тишина, от которой заложило уши сильнее, чем от грохота. Только ветер теперь хозяйничал в расчалках, свистел в них разбойничий посвист, злой и глумливый. Аэроплан, лишившись тяги, сразу отяжелел, обмяк. Он больше не был гордым соколом, он стал фанерным гробом, полным бесполезного железа и теплой человеческой плоти.
Игнат дернулся, рука сама, инстинктивно, рванула сектор газа, пытаясь прочистить глотку железному зверю.
— Тяни, родной. Тяни, сволочь буржуйская! — заорал он, но голос его потонул в нарастающем вое ветра.
Нос машины клюнул вниз. Горизонт — синяя черта, отделяющая свет от тьмы, — вдруг вздыбился и поехал куда-то вверх, вбок, косо перечеркивая зрение.
Тайга рванулась навстречу. Она росла на глазах, распухала, детализировалась. Зеленая шкура распалась на отдельные ели — острые пики, нацеленные в живот небесному пришельцу.
Игнат не испугался. Страх остался где-то там, в прошлой жизни, до семнадцатого года. Сейчас была лишь холодная, злая расчетливость. Он уперся ногами в педали, натянул ручку на себя до упора, пытаясь выровнять планирование, заставить мертвую машину прожить еще хоть полминуты.
— Врешь... — шептал он сквозь сжатые зубы, чувствуя, как жилы на руках натягиваются струнами. — Не возьмешь...
Но тайга брала. Она тянула к себе. Верхушки кедров уже чиркали по колесам. Раздался треск — сухой, короткий, как выстрел. Это шасси срезало верхушку сушины. Аэроплан крутануло, швырнуло в сторону, как щепку в водовороте.
Мир завертелся калейдоскопом: зеленое — синее — черное — снова зеленое. Удар! Страшный, дробящий кости удар о стволы. Треск ломающихся крыльев, звон лопающихся расчалок, стон сминаемого металла. Игната швырнуло грудью на приборную доску, вышибая дух, и тьма, густая, пахнущая прелой хвоей и бензином, жадно глотнула его целиком.
Глава 2 Другие ветра
Сознание возвращалось не сразу. Оно вползало в тело медленно, как ленивая змея, принося с собой боль. Сначала вернулся слух: лес шумел. Не ласково, а угрожающе — скрипели сушины, стонали под ветром кедровые лапы. Потом пришел запах — густой, банный дух прелого мха, острая вонь авиационного бензина и сладковатый запах собственной крови.
Игнат лежал на земле, выброшенный из кабины. Попробовал пошевелиться. Тело отозвалось скрежетом. Правая рука слушалась хорошо, левая - плохо. А нога... Ноги он не чувствовал вовсе. Посмотрел вниз: штанина комбинезона была вспорота, из нее торчало что-то белое, острое, окруженное набухающей красной грязью. Это была его кость. Нога стала чужой, тяжелой, налитой свинцом колодой, прикованной к корням.
— Жив, — прохрипел Игнат. Голос был чужой, каркающий.
Он с трудом приподнялся на локте. Аэроплан лежал, уткнувшись носом в бурелом, словно подстреленный гусь. Крылья обвисли, полотно лопнуло, обнажив деревянные ребра. Из пробитого бака сочилась тонкая струйка бензина, капала на рыжий мох - кап-кап. Как кровь. Кровь машины, вытекающая в ненасытную утробу тайги.
Ветра здесь, внизу, гуляли другие. Ветра были цветные, путаные. Тянуло с болота сизым душком гнили и багульника — дурманящий, сонный ветер. С просеки несло гарью и дегтем — черный, тревожный ветер. А с востока, откуда пришел он сам и откуда теперь шла беда, дул ветер желтый, пыльный, пахнущий конским потом и махоркой.
Игнат повел носом, ловя этот чужеродный запах. Зверь в лесу чует охотника за версту. Игнат сейчас был зверем. Подранком.
Потом сквозь шум леса пробился иной звук. Чужой, опасный. Хруст. Тяжелый сапог ломал валежник. Звякнуло железо о железо.
Игнат замер. Боль в ноге пульсировала, но он загнал ее вглубь, приказал молчать. Рука сама поползла к поясу. Кобура была на месте. Пальцы нащупали ребристую рукоять маузера. Товарищ Маузер. Тяжелый, надежный друг.
Сквозь папоротник, высокий, по грудь человеку, он увидел движение. Мелькнуло пятно — грязно-желтое, цвета осенней травы. Фуражка. А под ней — лицо, размытое тенями, но уже ненавистное.
Шли не таясь, по-хозяйски. Их было много. Сквозь папоротник увидел - мелькнуло желтое, золотое. Погоны.
— Тута он, ваше благородие! — голос был хриплый, прокуренный, мужицкий, но с той холуйской ноткой, которую Игнат ненавидел больше всего. — Вон она, этажерка валяется! Гляди, развалилась вся!
— Тише, Игнатьев! — отозвался другой голос. Голос звонкий, властный. Офицерский. — Живым брать! Нам с ним побеседовать надобно.
«Побеседовать», — усмехнулся Игнат одними губами. Он знал, о чем будет беседа. Шомпола, каленое железо, звезды, вырезанные на спине. Они не простят ему неба. Они, ползающие по земле, ненавидели его за то, что он рабочий парень, освоил стальную птицу и видел солнце, когда они глотали пыль, внизу, на земле.
— Живым... — шепнул он, вытаскивая пистолет и стискивая его рукоять так, что побелели костяшки. — Это мы еще поглядим, чья возьмет. Это мы еще поторгуемся, господа золотопогонные...
В лесу стало тихо. Даже птицы замолчали, чувствуя, что сейчас начнется главное дело человека — убийство. Цветные ветра смешались в один — багровый ветер смерти. Игнат повел стволом, выцеливая просвет между деревьями, где должна была появиться первая фигура. Сердце больше не колотилось, оно работало ровно, отсчитывая секунды до первого выстрела.
Глава 3. Свинцовый горох
Первый выстрел разорвал лесную паутину, как гнилую ткань.
Игнат не целился — рука сама, по-звериному, выбросила ствол в сторону движения. Маузер рявкнул, плюнул огнем. Там, где только что шевелился куст орешника, кто-то всхлипнул, по-детски удивленно, и грузно, мешком, повалился в папоротник.
— А-а-а! Су-ука красная! — заорали сбоку. — Бей его!
Лес, секунду назад спавший, вдруг взбесился. Тишина лопнула, разлетелась вдребезги. Со всех сторон захлопали винтовочные выстрелы — сухие, хлесткие, как удары бича.
— Окружай! Слева заходи, Ерофеев!
Пули запели свою визгливую песню. Они не свистели, они чмокали, вгрызаясь в стволы кедров, сбивали кору, секли ветки. Белая щепа брызнула в лицо Игнату, как шрапнель. Одна пуля ударила в двигатель мертвого «Ньюпора» — дзынь! — и с воем ушла в небо, искать виноватых.
Игнат был спокоен страшным, ледяным спокойствием обреченного. Боль в раздробленной ноге ушла, растворилась. Осталась только злость — чистая, прозрачная, как спирт.
Он видел их перебежки. Серые шинели, мелькающие меж рыжих стволов. Золотые погоны вспыхивало в полумраке ненавистным огнем.
— Получи, гнида! — Игнат выстрелил.
Офицер, бежавший к сосне, споткнулся. Фуражка слетела с головы, покатилась колесом. Он схватился за плечо, оскалился, но не упал, скрылся за деревом.
— Живьем брать! — орал он оттуда срывающийся голосом. — Шкуру спущу! Не стрелять, идиоты! По ногам бей!
Игнат усмехнулся. Зубы оскалились в улыбке черепа.
— Шкуру... — прохрипел он. — Моя шкура дубленая. Обломаешь зубы, ваше благородие.
Он стрелял редко. Берег каждый патрон. Бах! — и тишина. Выжидание. Бах! — и снова тишина. Он чувствовал, как пустеет магазин. Он считал выстрелы, словно отсчитывал удары собственного сердца. Шесть... Семь... Восемь...
[justify]Теперь