— Сдавайся, комиссар! — кричали уже близко, шагах в двадцати. — Все одно подохнешь!
Игнат видел их лица — потные, перекошенные азартом охоты, с выпученными глазами. Они уже не были людьми. Они были стаей, загоняющей волка. И он был не человеком. Он был последней работающей деталью разбитой машины.
Он поднял пистолет, выцеливая бородатого казака, который, осмелев, высунулся из-за пня. Нажал на спуск.
Вместо грохота — сухой, металлический лязг.
Затворная рама отскочила назад и замерла. Магазин был пуст. Свинцовый горох кончился Стальной зев пистолета смотрел на хозяина черной дырой.
Игнат нажал еще раз, бессмысленно, судорожно. Щелк.
— Всё, — сказало сознание. Просто и буднично.
Он отшвырнул бесполезный, ставший вдруг тяжелым кусок железа. Маузер глухо стукнулся о корень.
В лесу на миг стало тихо. Белые услышали этот щелчок. Они поняли.
Хруст веток стал громче, увереннее. Теперь они не прятались. Они выпрямлялись во весь рост, отряхивая колени. Кольцо сжалось. Десяток стволов смотрели на него черными глазами.
Игнат перекатился на спину, прижался к мятому боку фюзеляжа. Он не хотел видеть их. Он хотел видеть небо.
Сверху, из пробоины, на плечо капало — холодно, мокро. Бензин. Он пропитал комбинезон, натек в ямку под ним радужной, смертоносной лужей. Пах этот бензин сейчас слаще самого чистого спирта — он пах свободой.
Глава 4. Седьмое небо
В кустах раздвинулись ветки. Вышли трое. Первым шел офицер. Тонкий, как хлыст, перетянутый ремнями портупеи. Лицо белое, бумажное, холеное, а глаза — льдинки. В них не было злобы, только брезгливое любопытство. За ним, сопя и топоча сапогами, вывалились двое казаков с винтовками наперевес.
— Кончился заряд, красный сокол? — усмехнулся офицер, останавливаясь в шаге от него. Он видел пустые руки летчика, видел кровь на его лице и был спокоен. — Ну, вставай. Отлетался. Теперь мы тебя по земле поводим... На аркане.
Он говорил тихо, уверенно, как говорят с обреченной скотиной. Казаки осклабились, предвкушая забаву. Тайга вокруг молчала, затаив дыхание. Ветер упал. Казалось, сами деревья подались вперед, чтобы не пропустить развязку.
Игнат не ответил. Он медленно, стараясь не делать резких движений, опустил руку в глубокий карман галифе. Пальцы нащупали шершавый картон. Коробок. Простой, копеечный. Спички «Фабрика Лапшина».
— Не кончился, — хрипло выдохнул Игнат.
Голос его был тих, но в этой звонкой лесной пустоте он прозвучал как удар молота. Он поднял голову и посмотрел прямо в ледяные глаза офицера. Глаза Игната горели страшным, темным огнем. Огнем, которого боятся сытые и живые. Огнем, от которого встают рабочие окраины и загораются города.
— У нас, у большевиков, заряд долгий. На всех хватит.
Офицер вздрогнул. Что-то в голосе, в позе этого окровавленного, полуживого человека заставило его сердце сжаться. Он увидел, как спичка в руке летчика чиркнула по коробку.
— Стой! — взвизгнул офицер, дергаясь к кобуре. — Стой!
Поздно.
Игнат опустил руку. В радужную, маслянистую жижу. В пропитанный бензином мох. Туда, где смешалась кровь человека и кровь мотора.
Мир раскололся.
Не было боли. Не было даже звука. Был только свет. Ослепительный, багровый, яростный свет, который выжег глаза, выжег мысли, выжег само время. Грохнуло так, что небо, казалось, рухнуло на землю, придавленное гигантским кулаком взрыва.
Огненный смерч взревел и встал на дыбы. Он сожрал перкаль и дерево, расплавил алюминий, слизнул золото погон и серые шинели, превратив врагов и друга в единый, сплавленный ком пепла. Вековые ели, стоявшие кругом, вырвало с корнем и отшвырнуло, как сухие спички.
В этом бушующем пламени исчезло всё: красные, белые, война, ненависть, боль. Осталась только великая, очищающая стихия.
И в последнюю долю секунды, когда тело распадалось на атомы, Игнату почудилось чудо. Ему показалось, что мотор «Гном-Рон» снова чихнул и вдруг, взревев, заработал — мощно, ровно, в полную силу. И он, Игнат, целый и невредимый, потянул ручку на себя. Его «Ньюпор», сбросив с крыльев тяжесть земного притяжения и пепел смерти, оторвался от горящей тайги.
Он рванулся вверх, пробил дымную завесу, пробил облака и вышел туда, где всегда светит солнце. В самое синее, в самое чистое, в вечное седьмое небо, где нет границ и где никто уже не сможет его сбить.
