5.
1886 май. Толедо. Испания.
Дона Анна.
Непонятно откуда возникло имя - снаружи или внутри - заметалось в зеркалах, дробясь на радужных гранях в звонкие осколки, постепенно замирая в бесчисленных повторениях. Белая шахматная королева неожиданно качнулась и упала с доски на мраморный пол, запрыгала по нему в полной тишине.
Дона Анна.
Может быть, все было как раз наоборот – сначала с шахматной доски упала королева, дробный стук ее падения на мраморном полу отразился, и… тогда возникло имя и заметалось в зеркалах, дробясь на гранях…
Дона Анна.
Нет. Все же это произошло в другой последовательности. Сначала Глеб, до этого сидевший в глубокой задумчивости, увидел на мгновение в третьем от конца стойки зеркале мелькнувшее лицо, поразившее его чем-то так, что сердце гулко забухало в груди. Он резко встал, сразу перед глазами поплыл черный туман, ухватился за край стола, чтобы не упасть, от этого движения свалился на пол белый ферзь слоновой кости и запрыгал по мраморному полу…
Это маленькое кафе в полуденный час сиесты обычно совершенно пусто. Глеб давно облюбовал себе столик в самом углу. Наверно потому, что этот столик со всех сторон окружен зеркалами по стенам, и здесь никогда он не испытывал одиночества. Бокал перно и шахматная доска, над которой он коротал часы изнурительного зноя - такое общество его вполне устраивало. Играя сам с собой, он обычно за эти три, а то и четыре часа делал один или два хода, так что шахматная партия едва перешла в эндшпиль.
Дона Анна.
Кажется, только вчера перед сном читал «Каменного гостя», так что возникшая ассоциация не показалась ему особенно странной. Постояв с минуту, он поднял ферзя с пола, покрутил в руках, зачем-то сунул его в карман, и, вдруг решившись, быстро вышел из кафе на площадь в ослепительно белый жар дня.
- Зачем вы преследуете меня, сеньор?
Как заправская шпионка, женщина завернула за угол и тут же остановилась. Глеб, ускоривший шаг, почти налетел на нее. Внезапно смутившись, он снял шляпу, подставляя свою голову раскаленному добела светилу.
- Прошу прощения, сеньора, но я боялся потерять вас в толпе.
- Это пустынную улочку вы называете толпой? Забавно. Что вам от меня нужно?
Он смог рассмотреть ее. Сейчас он уже не находил в себе того ощущения, что заставило его броситься вслед за уходящей дамой в черном траурном платье. И все же она была прекрасна той зрелой красотой, которая, увы, очень скоро будет готова перейти к увяданию. По всем приметам ей было около пятидесяти. Выше среднего роста с почти девичьей фигурой. Черные, гладко зачесанные волосы уже посеребрила седина, Тонкая паутинка морщинок у живых карих глаз, тонко очерченные скулы, ямочки на щеках и острый подбородок при тонких упрямых губах дополняли портрет. Тем не менее…
- Дона Анна!.. – вырвалось у него невольно.
- Вы меня знаете?
- Пока нет, но очень надеюсь…
- Напрасно. Я не испанка и эти минутные страсти, о которых здесь говорят даже камни, мне непонятны. Так что ваше преследование…
- Вы сказали, страсти? О, очень хотел бы я узнать, что это такое. Но, увы, я тоже здесь иностранец.
- Вы русский?
- Как вы догадались?
- Испанский у вас ужасный. Только…
- Стоило проехать через всю Европу, чтобы встретить соотечественницу. Впрочем, это совсем неплохо. Разрешите представиться – Глеб Фатюнин.
- Анна Александровна…
- А дальше?
- Хименес де Санчес. Испанская подданная. Этого довольно?
- Вполне. И если вы не очень торопитесь, то не могли бы вы удостоить меня беседой? За три последних месяца я впервые говорю на родном языке.
- Да, нет, я спешу… спешу на кладбище.
- Я почему-то так и подумал, когда увидел вас в кафе.
- Это легко понять по моему костюму. Ах, уж не намерены ли вы стать для меня дон Гуаном?
- Увольте от поэтических реминисценций. Я не стремлюсь к любовным похожденям…
- Со старухой? Вы именно это хотели сказать?
- Нет, я…
- Тем не менее, несмотря на жару, вы все-таки пошли за мной. Зачем?
- Я и сам пытаюсь это понять. Пока не получается. Вероятно в дальнейшем, когда…
- Я думаю, что дальнейшего не предвидится. И потом… - она чуть грустно улыбнулась - по всей вероятности, я действительно гожусь вам в матери.
- Я не заметил этого. И потом, это совершенно неважно. Я совсем не помню своей матери. - Глеба вдруг осенило – Но вот и разгадка. Кажется, я разрешил свой неожиданный порыв. У меня есть медальон с портретом моей матери. И вы удивительным образом похожи на нее. Вот собственно и все. Извините, что побеспокоил. Прощайте.
- Подождите, куда же вы, смешной человек? Я же не прогоняю вас. Запоминайте адрес. Сан-Хосе 42. Это отсюда вверх, вторая улочка налево, возле площади святого Себастьяна. Вечером приходите. Поговорим. Я двадцать лет не была в России. И не забудьте захватить медальон, мне стало чуть-чуть любопытно.
- Непременно…
***
Анна Александровна в девичестве Пахотина, действительно попала в Испанию более двадцати лет назад – выдали ее, совсем еще подростком прямо из Смольного института за испанского поданного Луиса Хименеса де Санчес. В то время этот испанский дворянин, будучи уже далеко за тридцать от роду, состоял в столице России при «гишпанском» посольстве. Прожили они в Петербурге почти десять лет. Потом по каким-то делам де Санчес попал в опалу и был отозван. Добавить нужно, что жили они бездетно. Наследников же по линии де Санчесов, готовых предъявить свои права по окончанию траура было более чем достаточно. Не к тому сказано, что судьба могла повернуться к Анне Александровне тыльной стороной, но будущее выглядело очень туманно.
Ко дню встречи с Глебом Анна Александровна была ровно год в трауре по своему покойному мужу и действительно спешила на мессу, посвященной окончанию траура.
Есть документ подтверждающий, что она была на десять лет и полтора месяца старше Глеба. Так что, ее слова «я гожусь вам в матери» не лишены смысла. Еще на год-два и… и все могло бы быть. Но, слава Богу, не случилось.
То, что эта встреча произошла именно в этот день, не раньше и не позже, можно рассматривать как одно из счастливых обстоятельств жизни, которые хоть и изредка, но все же происходят с людьми. Иначе жизнь была бы совсем пресной.
Одним словом чудо совершилось, иначе это не назовешь.
***
Из дневника Глеба Фатюнина.
1886 сентября 21. Толедо
Впервые за последние пять лет, я по-настоящему счастлив. Мне хочется поставить здесь восклицательный знак, но я этого делать не буду – боюсь спугнуть так неожиданно свалившееся на меня ощущение беспредельного счастья. Этот унылый городок, наполненный пылью и солнцем, обросших мхом истории камней, превратился в самое романтическое место на земле. Мой вечный и неотвязный наставник Ангел будто забыл о моем существовании и вот уже почти год не появляется. И я этому обстоятельству весьма рад.
Только теперь я научился видеть красоту здешней природы. И все это благодаря моей Аннушке. Почти каждое утро мы поднимаемся в горы и возвращаемся только к вечеру. Мне не стыдно признаться самому себе, что до Аннушки я совсем не знал, что такое женская любовь, во всех ее проявлениях. Она чрезвычайно умна и порой я чувствую себя рядом с ней учеником. Но и это рождает во мне чувство несказанной благодарности.
Аннушка иногда ведет себя со мной как заботливая мать, точно напоминая о разнице в возрасте, но это происходит так умилительно, что я поддаюсь на эту игру. Особенно по ночам, когда только крупные кастильские звезды освещают нашу наготу. Иметь друга, любовницу и мать в одном лице…
Я становлюсь сентиментальным до такой степени, что с трудом сдерживаю слезы. Такого со мной прежде не случалось. Одно единственное желание, чтобы это продолжалось вечно. Я готов остаться здесь навсегда и когда придет мой срок, лечь в эту землю. Единственно чего я страшусь, так это пережить Аннушку. Вероятно, это мой врожденный эгоизм, но я готов отдать свою жизнь ради нее.
От Александра раз в месяц приходят письма. Я прилежно их прочитываю, но ничего понять не могу – происходящее в России мне совершенно чуждо и незнакомо, как будто все, что там происходит, никогда ко мне никакого отношения не имело. Или было, но будто совсем в другой жизни. Скорее всего, так оно на самом деле и есть.
Я наполнен теперь до краев любовью, даже хожу с большой осторожностью, боясь расплескать эту живительную влагу, напоминающую здешнее молодое вино.
Я счастлив! Да-да-да, с восклицательным знаком, иначе сердце не выдержит.
***
12 мая 1932 г
В этих войлочных тапочках невозможно оторвать ногу от пола, можно только осторожно шаркать едва-едва передвигая ноги. Это только кажется Глебу или же он действительно настолько ослабел, что передвигаться нормально, не держась при этом за стену совершенно не может. Но жажда сильнее слабости.
Тусклая дежурная лампочка освещает коридор. Целый час он лежал и ждал, что вот появится нянечка и можно будет попросить воды. Но видно она занята или, что скорее всего, спит в ординаторской. И теперь приходится пробираться самому в конец этого длинного коридора, где в углу стоит бачок с водой, к ручке которой длинной цепочкой прикреплена жестяная кружка. Старики народ забывчивый и, напившись воды, норовят эту самую кружку прихватить с собой в палату. Так что общественное достояние охраняется цепочкой.
В первую палату Глеба перевели два месяца назад, еще в марте. Эту палату кто-то окрестил «мертвецкой» за то, что сюда переводят умирающих стариков. В палате всего четыре кровати. И примерно раз в две-три недели отсюда выносят вперед ногами. Глеб сменил уже трех соседей. Обычно это происходит по ночам. Тихо входят санитары и выносят на носилках очередное бездыханное тело. Утром после завтрака можно попрощаться с покойником, пройдя по длинной липовой аллее до морга. На прощание отводится около получаса. Потом приезжает полуторка и увозит уже закрытый гроб на сельское кладбище на другую сторону речки Гаруньки. Желающих присутствовать при погребении,
