находится немного. Обычно это одни те же старухи. Им приходится пройти по подвесному мосту на ту сторону речки, где всего в трестах метрах от берега посреди березовой рощи находится кладбище. Там же и старая церквушка, давно потемневший купол с крестом которой виден из окна палаты. Можно, не спеша, за полчаса дойти туда. За это время, машина успевает проехать по большаку до моста, что в километрах пяти от дома престарелых и, потом, уже по проселку, доехать до кладбища.
Глеб никогда не ходит туда. К чему. Скоро самого отвезут, так что познакомиться с местом своего будущего вечного пребывания, можно не торопиться – никуда не денется, все там будем.
Глеба в доме престарелых не любят за его холодную замкнутость и постоянный сарказм, который проявляется даже во взгляде. Придумали ему историю, что Советская власть специально упрятала его подальше от Центра, где он занимал большой пост. До революции большевик-подпольщик и подпольная его кличка – «Гайдук». При сильном воображении он действительно смахивал на старого седого румына. Все, что касается остального, то Глеб никак не комментировал данную ему «легенду», ему было все равно.
Сегодня ночью помер «Нарком». Как настоящая фамилия этого старого толстого астматика, знают только в администрации. Все его упорно называли Наркомом. Целыми днями он ходил по территории и доказывал подряд всем встречающимся преимущества планового хозяйства не только всей страны, но и отдельно взятого гражданина. Он планировал каждый час своего дня и неукоснительно исполнял распорядок, поминутно справляясь с карманными серебряными часами. Запланировал даже день собственной смерти. Ошибся, правда, всего лишь на один день. Еще час назад он хрипло дышал во сне, а теперь затих навсегда.
Глебу совсем не страшно лежать в одной палате с покойником, только вот жажда замучила. Кое-как встал с кровати, подошел к Наркому, наклонился и послушал – все, мертвее не бывает. Уж ему-то, Глебу это хорошо известно, столько за всю жизнь насмотрелся, ничем не удивишь. Потому и нет у него к умершему ни жалости, ни сочувствия. Подошел к окну, открыл его. Палата сразу наполнилась звуками майской ночи. Щербатая луна поднялась высоко, пришлось даже слегка высунуться, чтобы получше рассмотреть ее. Большой сквер перед домом в ночи напомнил ему смутно что-то, но что именно, никак не удавалось схватить. Вдруг со стороны церкви, раздался колокольный звон. «Ну, да, конечно, Пасха сегодня. Христос воскрес из мертвых. А тут…». Глеб не додумал фразу, вздохнул и поплелся в коридор.
Возле бочка висит старенькое зеркало, надтреснутое и в желтых разводах. Из зеркала посмотрела на Глеба седая, давно нестриженная, всклокоченная голова. Подбородок и щеки, заросшие седой щетиной, мутные глаза. Глеб горестно усмехнулся и отвернулся от этого зрелища.
Вода была теплой и отдавала железом. Напоследок он умудрился грохнуть кружкой, которую опустил мимо бочка. Поднимать не стал, запахнул на груди теплый серый халат и поплелся обратно. Вдруг неудержимо захотелось курить, хотя последний раз курил он лет десять или двенадцать назад. Помотал головой и стал в пол голоса повторять «Это надо же. Это надо же такое…».
Уже лежа в кровати, он еще раз произнес «это надо же». Непонятно только к чему это теперь относилось – то ли к тому, что табаку захотелось, то ли, что Нарком себе смерть планово накликал. Только вдруг он ясно и отчетливо понял, что ему самому осталось жить… ну минут пять или десять. Он давно готовился к этому, но теперь неожиданно ему стало страшно. Даже холодным потом покрылся, а сердце забилось возле самого горла. Потом страх прошел, осталась одна жалость. И от этой самой жалости к самому себе, он тихо по-собачьи заскулил. Крупные слезы обильно полись по глубоким морщинам, по седой щетине. Подушка сразу же стала мокрой.
- Христос Воскресе… смертию смерть поправ… хм… Так, так, так. Как себя чувствует клиент этой богадельни? Значит, мы собрались в последний, так сказать? Стаять на пороге Вечности и вдруг так раскваситься. Не хорошо, ей-богу, не хорошо.
Слезы разом иссякли, Глеб даже не стал всматриваться в темноту. Напротив, отвернулся к стене и, прижавшись лбом в шершавой поверхности, притих. Через минуту или две все же выдавил с трудом, хрипло
- А пошел ты…
- Ну, вот. Я можно сказать, со всем своим сочувствием, а он… Впрочем, прощаю. Не впервой от тебя такое слышать. В последний раз можно бы и пропустить мимо ушей.
Глеб нехотя повернулся на спину и уставился в потолок. Ангел сидел на кровати мертвого «Наркома» и поглаживал того по животу.
- Много мне еще осталось?
- Смотря сколько принимать за «много».
- Я тебя совершенно конкретно спрашиваю… час… пять минут… меньше?
- Это что-нибудь меняет?
- Да. Мне еще нужно…
- Напоследок помусолить свое прошлое? Похвально. Свести, так сказать, счеты, подвести итог жизни. Только зачем все это? Может лучше будет пару папирос выкурить, да и в путь. У меня как раз пачка «Герцеговины» завалялась… И потом… неужели ты не понимаешь, что половину… большую, причем, своей жизни ты уже ни за что не вспомнишь. Это называется…
- Я знаю, как это называется. У меня есть еще время понять?
- Понять? Что ты еще хочешь понять?
- Я хочу понять, для чего… зачем?
- Нельзя ли конкретнее? Конкретнее оформить свой вопрос?
- Для чего все это было? Зачем я родился, прожил эти восемьдесят лет и теперь вот умираю? Зачем все это?
- В эти восемьдесят лет ты так часто задавал себе этот вопрос, что давно уже должен был бы найти ответ. Странно, что это не произошло. На этот вечный вопрос столько существует ответов - от «для того, чтобы есть, спать, рожать детей» до «чтобы исполнить Закон Божий, Его заповеди». Только выбирай, какой ответ тебе больше подходит. И думать ничего не надо.
- Не то… все это, не то! Меня не устраивает этот ответ. Меня не станет, а этот проклятый вопрос останется. Это несправедливо, нелепо…
- Справедливость? Какое тебе до этого дело? Миллиарды людей родились, прошли по своему отрезочку времени и умерли, так ничего и не поняв.
- Вот именно, ни-че-го! Никто толком не успел понять, для чего все так устроено. И я не успел понять. И уже не пойму. Обидно… обидно и только. Я ничем не лучше других. И… ну, и все, довольно. Уйди. Не мешай мне перед концом «полистать» прожитые годы. Больше мне все равно ничего не остается. Так что…уходи. Прощай. Надеюсь, что я не сильно попортил твою Вечность, своим минутным существованием.
- Глупо, конечно, да, собственно, мне-то что за дело, вспоминай. У меня к тебе другое предложение. Тебе хотелось бы еще пожить?
Глеб криво усмехнулся.
- Дойти до полного старческого маразма, лежать в собственном дерьме и начать живьем разлагаться?
- Ну, зачем такие крайности. Повторяю вопрос - тебе хотелось бы еще жить? Без такой душещипательной натуралистической картинки, что ты изобразил.
Глеб почувствовал в словах Ангела какой-то затаенный подвох, но сил разбираться в своих ощущениях у него не осталось.
- Было бы неплохо. Совсем неплохо… еще пожить.
- Ты все же хочешь найти ответ? In what essence of life, что есть жизнь, так сказать. Суть-то в чем всего этого?
Обдумывая ответ, Глеб все же покряхтел и сел, спустив голые ноги на прохладный пол.
- Именно… Какое сегодня число?
- Завтра… вернее, уже сегодня тебе исполнилось бы восемьдесят. Надеюсь, хоть это-то ты помнишь? Завтра ты бы получил письмо от зампреднаркома Софьи Павловны Фроловой. Дочь все-таки, вспомнила, наконец, что у нее в богадельне доживает свои дни отец. Надеюсь, что ты помнишь, что тебе уже восемьдесят?
- Да… это я помню.
- Это немного, но и совсем не мало по земным меркам. Вон, «Нарком» до семидесяти пяти не дотянул. Ты мне не ответил. Зачем тебе еще нужно тянуть земную лямку?
- Не торопи… Мне только пришла в голову мысль, что не смотря на… в общем, мне кажется, что я еще и не начинал жить. Что еще только-только самый… если не первый день, то…
- Лихо подвел. Лихо, но понятно. Хороший масштаб – день равный восьмидесяти годам. И сколько же ты хочешь таких «дней»?
- Я понимаю, что это невозможно. Я понимаю, но… еще немного. Хотя бы для того, чтобы шаг за шагом вспомнить прожитое… И может быть тогда… тогда я смогу понять…
- Ну, для этого времени много не нужно. Так, дня три-четыре, неделю самое большее. Вижу, ты в своих воспоминаниях пока только до Испании кое-как дополз. Там жарковато было… и мне работка нашлась. Повеселился, надо сказать… Так что впереди… вернее, позади чуть больше половины еще.
- Да, вроде бы…
- И это все? Дальше твоя фантазия не идет?
- Конечно, было бы неплохо пожить, но…
- Но не так, как до сих пор, не с таким финалом? – Ангел встал и подошел к окну, потянулся всем телом беззвучно, и одним прыжком сел на высокий подоконник - Попробовать, конечно, можно. Замолвить пару словечек где надо, кому надо кое-что пообещать, но… тебе пока ничего обещать не буду. И если уж что и получиться, то уж совсем не то, что ты просишь. Так что можно попробовать поменять участь. А то, подумай еще – может и не надо суетиться, ну ее, эту земную суету?
- А что меня ждет там?
- То же самое, что и «Наркома». Попробуй, спроси у него.
- Лучше ответа ты не смог придумать.
- Просто я существую очень давно, опять же, по земным меркам, разумеется. А тебя очень уж хорошо знаю. Ты в своем вопросе не оригинален. Как, впрочем, и вся твоя жизнь до сих пор была лишена оригинальности. Я понимаю, что тебе это обидно. Как же так, тебе казалось, что ты чуть ли не избран самим Ангелом жизни, и вдруг «неоригинален». Да только от сознания своей заурядности можно в петлю забраться. Но лезть в петлю за несколько часов… или, скажем, дней до естественного окончания земного бытия, согласись, еще пошлее. Но я постараюсь быть к тебе милосерднее, отвечу на твой вопрос «Что тебя ждет там». Все, что там тебя ждет, совсем не то, что ты можешь себе представить. Вот. Устраивает тебя сие речение? Иного не будет. Все, мне пора заняться твоим «делом», а ты укладывайся и постарайся, как следует выспаться.
Любопытное наблюдение. Сам видел, присутствовал при том, как крепко и спокойно спят осужденные на смерть в последнюю ночь перед казнью. Даже позавидовать можно. Спи
