Талэй вроде бы повезло, но она нередко молилась про себя, что была бы счастлива, если бы проснувшись однажды, перестала бы видеть то, что не видят другие и стала бы такой же незрячей для истинного мира.
Тогда она бы жила по-другому. Она точно не знала как, но иначе!
Но Господь не слышал её. А может быть, ему тоже нужен был какой-то проводник, кто-то такой же зрячий, который обратил бы вдруг взгляд на Талэй? Она сама себе напоминала такого же призрака, каких видела ежедневно. Её не видели высшие силы. Они тоже были незрячими к отдельной, маленькой жизни, которая должна была уйти в ничто.
– Больше… – вздохнул Драгош, – мы обсуждали это, Талэй.
Он не кричал, не возмущался. Он говорил тем самым голосом, каким разговаривают с безнадёжным больным.
– Да, ты говорил, что мы потеряем ауру труднодоступности, станем…массовыми? Так ты выражался?
Драгош нахмурился. Ему не нравилось, когда Талэй сопротивлялась. Она должна была капитулировать и слушать его. Он знает как лучше. Ей же лучше! Он заботится о ней, заботится и о том, чтобы она не перетруждалась.
– Талэй, мы это обсуждали, – сказал Драгош снова. – Я не хочу снова разводить этот спор. Мы с тобой одни против всего мира, мы с тобой несём твой дар, и это бремя. Я делю с тобой это бремя. Мы не можем помочь всем. Увы!
– Несём бремя? – обычно Талэй сдавалась, легко признавала его правоту и замыкалась. За эту покладистость и умение замолчать, Драгош её и ценил. Разве с уверенным в себе сотрудником так бы получилось? Любой наёмник будет себя отстаивать, а оно ему нужно?
– Что ты хочешь сказать? – повысил голос Драгош. Машина ехала, бежали улицы в окнах, но что-то происходило. Наконец-то происходило что-то такое, чему причиной были долгие годы покорности и молчания. – Не я ли, дорогая сестрица, заботился о тебе всё это время? Не я ли защищал тебя от тех, кто хотел тебя оскорбить и называл сумасшедшей? Не я ли содержу тебя…
– Если бы не я у тебя не было столько денег, – равнодушно бросила Талэй.
Это был незапланированный бунт.
– Ты чем-то недовольна? – Драгош сменил тактику. Он не стал кричать, а только спросил серьёзно и спокойно. – Так ты только слово скажи, и сегодня же освободишься от моего содержания.
Талэй притихла. Разговор шёл не туда. Она не знала как справиться в мире без поддержки брата. Он заменил ей всю финансовую опору, она не умела работать как другие и не смогла даже закончить чего-то стоящего.
Драгош улыбнулся. Он видел её смятение, видел её свержение. Бунт надо давить сразу, пока он ещё маленький и слабый. В их семье решает Драгош! Талэй подчиняется. Талэй слабая, она не справится сама, и не нужно её винить за это.
– Ты устала, – примирительно сказал Драгош, – это ничего. Я не злюсь, не думай, я всё понимаю, тебе тяжело. У тебя такое бремя, которое мне не понять полностью, я знаю. Но я готов тебя поддержать, и я поддерживаю. Хочешь купим торт? Или что хочешь?
Обычно она хотела чего-то мелкого. Иногда ей хотелось полупластиковых украшений, которые и не стоили почти ничего, иногда сладкого… Талэй не капризничала, она сама не знала как ей жить и не умела даже выбирать себе желания.
Так должно было быть и в этот раз, но что-то происходило! Талэй, которая уже почти смялась под его ответами и логикой, выпалила вдруг:
– Тебе не понять моё бремя, потому что ты всегда врал!
Драгош даже в лице переменился. Он не был готов к такому. Талэй должна была сдаться. Мёртвые не умеют поддерживать живых. Мёртвые умеют только жаловаться и кричать.
О том, что мёртвые умеют напоминать о неотвратимости смерти, он забыл.
– в чём это врал? – медленно спросил Драгош. Он не говорил с нею как с больной. Он не говорил с нею мягко. Он был насторожен.
– Ты их видишь, – сказала Талэй. – Ты боишься кладбищ. Ты боишься мёртвых. Ты притворяешься, что это не так, что ты незрячий, как и все, и потому боишься. Ты видишь их. Видишь!
Ей нравился этот тон. Новый тон в её старой жизни.
Драгош помолчал, внимательно вглядываясь в её лицо. Они уже подъехали к дому, машина стихла, но это не касалось сейчас важного. Драгош искал в её лице намёк на страх или ужас. Он искал покорность…
Но она была права и чувствовала это. Может быть, мёртвые рассказали ей это? Неужели они видят его взгляд? Может быть, они смеются над его попыткой быть незрячим, как все?
– С чего ты взяла? – спросил Драгош.
– Правду всегда видно, если уметь смотреть, а я умею, – ответила Талэй. Она чувствовала, как пульсирует на кончиках пальцев нервная дрожь.
– Допустим, – согласился Драгош. Он хотел спорить, хотел возмутиться, но в лице Талэй было что-то такое, что ему не дало этого сделать. Правда пришла неожиданно. Он не был к ней готов. Она не спрашивала о том, почему он лгал. Она просто сообщила факт. Ей не нужны были его оправдания.
– Видишь, – она печально улыбнулась.
– Вижу, – повторил Драгош. Ему не стало легче. Но и хуже ему не стало. Это было просто фактом, который растаял между ними.
– Ты не признаёшься. Боишься стать как я, – Талэй снова слабела. Её запала не хватило надолго.
– Боюсь, – подтвердил Драгош почти шёпотом.
Талэй хмыкнула и отвернулась к окну. Надо было выходить из машины, идти в дом, но она сидела, потому что разговор не был закончен.
– Хочешь работать больше? – спросил Драгош. – Хорошо, возьмём больше клиентов. Только не жалуйся потом.
Талэй кивнула. Снова слабая, поверженная, никчемное могущество.
– Торт? – спросил Драгош.
– Пирог…с вишней, – ответила Талэй и вылезла из машины в мир счастливых незрячих истину мира. В мир, в котором она могла кому-то помогать.
