«по-турецки» на ковре в соблазнительно обтягивающих её стрейчевых джинсах, не совсем верно воспроизводила голосом, неуверенно бренча, подражая интонациям Аниты:
«А я в тебя влюблёнка,
А я в тебя влюблёнка
На-на-и, на-ха-и,
Жизнь чертовка.
На-ха-и, на-ха-и,
Мышеловка».
Ожидала похвал.
При всём влечении к Галине неубиваемый «внутренний критик» доморощенного эстета слегка поморщился от не самого здорового вкуса подруги в её музыкальных предпочтениях.
«Но, в конце концов, это не главное в ней, – отмахнулся его внутренний романтик. – Специально же выбрала такой текст: «Мой дом для тебя покину, Пусть горит к чертям огнём».
«И что – действительно покинет? - ехидничал критик. - Пойдёт за тобой на край света?»
Как можно искренне похвалил за пение. Гитара была тут же отложена в сторону. Объятия и энергичные поцелуи с проникновением языка.
* * *
Разумеется, одних шатаний по улицам, кафе, скверам, театрам – в полупьяном от любви состоянии – им скоро стало недостаточно. На несколько дней Андрей съездил на «малую родину», в свой посёлок городского типа, продал кое-что из домашнего имущества и стал иногда снимать на сутки-другие у старшего друга-доброхота за символическую плату временно пустующую однокомнатную квартиру.
Среди довольно простой меблировки они провели тем летом и осенью несколько волшебных вечеров и ночей. Пропустим наивные и восторженные платонические пассажи о единении душ и «одной волне», которые мог бы долго рассыпать внутренний романтик Андрея. А его же внутренний прагматик и циник был приятно удивлён, насколько быстро Галя преодолела первоначальную стыдливую скованность – показную или действительную – и каким горячим оказалось её раскрепощение.
Тот же никогда не дремавший «внутренний Мефистофель» в первый раз, когда они разделись, усмехнулся: «А Мари была права: у неё действительно небольшой целлюлит – на бёдрах, попе…». Пьянеющий от восторга внутренний романтик отмахнулся: «Ну и что? У Мари груди почти нет, вот и завидует. А тут такое богатство!» – «Так, ничего. Похоже, ей лучше подошёл бы кто-то более атлетического сложения».
Иногда он восхищённо поднимал её на руки и кружил по комнате. Галя льстила: «А ты довольно силён», но тут же, смеясь, слегка болтала ногами: «Ах, пустите меня, пустите!». Как-то в потоке дифирамбов он мельком спросил, а сколько в ней… Слегка напряглась, покраснела, ответила «почти правдиво»: «Шестьдесят один, ужас, да?» (лихо сбавив себе полдюжины) – «Самое то, что надо!» – преувеличенно оптимистично воскликнул студент, бережно опуская на кровать свою роскошную пассию.
* * *
Через два года, в июне, им обоим неожиданно стало не до встреч, полузапретных укромных радостей и прогулок. Он поступил в аспирантуру одного из столичных вузов, занимался оформлением документов, отсрочкой от службы и устройством в общежитии. Она усиленно готовилась к выпускным и ежевечерне сидела над дипломным проектом. Прихлёбывала свежезаваренный чай, не считая, тянулась за разнообразным печеньем, отламывала от шоколадных плиток, ощипывала спелые виноградные грозди.
Разумеется, она блестяще защитилась, получила свой красный диплом, попала на доску почёта. Откружилась в танцах на выпускном вечере в модном, специально приобретённом платье «от кутюр», а в качестве награды полетела со старшей двоюродной сестрой, отдыхать на один из греческих островов в Эгейском море – в отель с All Inclusiv’ом.
Сопровождение молодой свежей девушки старшей родственницей на пляжном отдыхе – лишь иллюзия контроля над ситуацией для самоуспокоения родителей. Между Галей и её кузиной Еленой, старой девой, ловящей свои крайние шансы, быстро был заключён негласный «пакт о ненападении и сотрудничестве». И пока вторая отсыпалась днём после бессонных ночей в клубах, где пыталась завязать новые знакомства, первая шла плавать в море, гулять по набережной, посиживать в баре у бассейна.
Сыном собственника отеля был статный, высокий, красивый как молодой Одиссей, парень по имени Георгиос, иногда встававший за кассу и на ресепшн. На Истомину возле басейна в её купальнике с V-образным вырезом он положил горячий взгляд своих тёмных «маслин» почти сразу. Сначала немного перебрасывались задорными фразами на английском, разучивали отдельные русские или греческие слова.
А потом случилась очередная еженедельная затяжная вечеринка – с барбекю, морем джин-тоника и коктейлей, с анимационной программой и дискотекой до глубокой ночи. И чем больше было рецина-пунша и узо-лимонада, чем громче и ритмичнее сбивала с ног и уносила музыка, тем слабее был внутренний контроль. И под утро казалось уже само собой разумеющимся, что Георгиос благородно провожает её до номера, слегка поддерживая не совсем твёрдо стоящую на ногах. В номере, разумеется, не оказалось Елены, и ушлый грек, разумеется, не остался снаружи.
Следующие несколько дней прошли под знаком бросающей краску в лицо смеси стыда и сладкой удовлетворённости. Но ничего страшного не случилось, морской пляжный отпуск продолжался своим чередом. Молодая женщина успокоилась и провела оставшиеся дни, как раньше – расслаблялась в субтропической истоме, вызванной сменой климата, усиленным питанием и неожиданным приключением.
В следующем месяце – посвежевшая, загорелая, прыгающая, чтобы натянуть потесневшие светлые брюки – она провела ещё несколько недель у хлебосольных родственников в Краснодарском Крае.
Увидеться с Андреем они смогли только в конце августа – в её недолгий приезд в столицу. Галя заметно пополнела, чего не скрывал её летний короткий сарафан. Жарким московским днём шла она навстречу другу, выпукло-созревшая, с открытыми милыми ногами, руками и плечами. Ночью немного удивила не только новыми впечатлениями от своего шикарного тела.
Была она теперь не то что зажата – напротив, раскована как никогда – но словно отсутствовала, находясь мыслью где-то ещё в самый неподходящий момент. Было ли это обдумыванием стратегии начала работы в серьёзной организации, куда она собиралась осенью? Или, как подозревал аспирант, летний отдых обогатил его пассию впечатлениями не только пейзажного, но и намного более личного характера? – чужая душа потёмки.
Перед работой она по своему обыкновению «взялась за себя», и когда он в последний раз перед отъездом навестил её в сентябре, в её комнате были разбросаны по ковру женские журналы, открытые на развороте c описанием комплекса упражнений в домашних условиях. В коридоре стояла изящная дамская «Ласточка» – двухколёсный друг сторонниц здорового образа жизни – благо, погода держалась хорошая для длительных велопрогулок.
Обнимая на автостанции перед отъездом свою двадцатидвухлетнюю цветущую пассию, он подумал мельком, какая всё-таки Галка ладная и притягательная. И при этом молодец, что снова занялась спортом. И ему тоже надо, наконец, всерьёз заняться силовыми упражнениями, если он намерен обеспечивать своей подруге личный комфорт, да и сам его испытывать.
– Не отпускай меня, милый…
– Давай договоримся: встретимся не позднее, чем через два месяца. Я немного обустроюсь и приеду. Обязательно приеду!
Набитый под завязку автобус натужно тронулся с места, и, набирая скорость, повёз новоявленного аспиранта навстречу непонятному.
* * *
Кто-то умный давно заметил, что настоящее разочарование постигает человека дважды: когда он долго не может добиться того, чего страстно желает, и когда, наконец, добивается того, чего страстно желал.
Вместо спокойной работы над диссертацией Андрею приходилось тратить время на утомительную суету. Не затем, чтобы преуспеть, а чтобы для начала выжить в одном из самых дорогих городов мира.
Сперва его грело чувство принадлежности к элитному вузу, были в новинку впечатления от обустройства в комнате-«двушке» приличного общежития, радовали новые знакомства, возвращение домой вечерними иллюминированными проспектами. Но уже через два месяца единственным отчётливым желанием молодого человека по утрам стало укрыться одеялом с головой и поспать, чтобы никто не входил в комнату и не тревожил ещё хотя бы час-другой.
В одном из внешне солидных издательств на Новом Арбате, где он благодушно согласился отработать «испытательный срок», не оформив сразу трудовой договор, ему через полтора месяца указали на дверь, ничего не заплатив. Впоследствии он сам поражался своей наивности, которую можно было объяснить только эйфорией первых недель пребывания в столице. Пришлось срочно устраиваться дежурным администратором в гостиницу своего же универа, что давало маленький, но стабильный заработок, ибо первоначальные деньги были давно истрачены, и каждому соседу в своём блоке он был уже немного должен.
Появились и частные ученики по «наводке» приятеля с другого факультета – молодого, но более практичного. Вместе с тем необходимости собирать материал к будущей диссертации и вести обязательные занятия со студентами никто не отменял. Приходилось раз в неделю ездить в Химки в диссертационный зал «Ленинки» и тратить с трудом зарабатываемые сотни на ксерокопии чужих мыслей из чужих работ. В чопорной тишине читального зала они казались важными и значительными, но потом, внимательнее вникнув в них дома, он понимал, что всё это фигня и «вода»: авторы безбожно передирали друг у друга, из устаревших источников, и использовать этот материал можно было не более, чем на несколько процентов.
Осенью Андрей съездил одним днём на «малую родину». Всплыла на фоне новых забот мысль о том, что неплохо бы заехать в Наупинск, отмахнулся: «Потом!»
Потом дни понеслись рысью, слились в одну летящую вперёд массу, не давая возможности вздохнуть и распрямиться. Через полгода, словно очнувшись, он ощутил на улице, что пришла весна, и понял, что время нигде не летит так стремительно, как в Москве.
Самым трудным периодом для него стала вторая половина лета. В июне закончились платные занятия со школьниками, которым он помогал готовиться к экзаменам, потом гостевые этажи закрыли на летний ремонт, и для теоретика новейшей истории наступил период жёсткого безденежья.
В детстве, когда он, бывало, воротил нос от супа и котлет, ему приходилось слушать рассказы бабушки о голоде во время войны. Тогда они звучали для него как далёкая притча. Теперь он на собственной шкуре испытал… не голод, конечно, просто недоедание. И пришёл в ужас от того, насколько хрупкими оказались его принципы и гордость перед этим старым как мир, самым заурядным бичом человека.
В августе и сентябре он дошёл до того, что рано утром, пока немногочисленный не разъехавшийся на каникулы народ в общаге спал, он тихо вставал, надевал самую незаметную и старую одежду и с хозяйственной сумкой последовательно и внимательно обходил лестничные пролёты всех шестнадцати этажей своего корпуса в поисках оставленных пивных бутылок. Собранную противную добычу, вытряхнув из неё последние капли, он, преодолевая брезгливость, ополаскивал из-под крана, не высушив, как следует, нёс в ближайший пункт приёма стеклотары, выстаивал очередь с какими-то алкашами, получал в окошечке на руки несколько десятков
