Стремглав, словно набедокурившие коты, Валентин с Санькой покинули Рославль. Определенно, поспешный отъезд из города напоминал трусливое бегство. Да что тут говорить – поручение не выполнено. Изначально инженер легкомысленно отнесся к порученному заданию, пустил дело на самотек, хотя следовало предвидеть возможные накладки, ведь груз предстояло везти непростой. Да и потом, как отказались под благовидным предлогом грузить кабельную бухту, целесообразно подготовить бобину для транспортировки на подходящем габаритами автомобиле, скажем, «КАМАЗе» или «МАЗе». За время, пока туристами путешествовали по городу, изучая достопримечательности, полезно бы подготовить погрузочную площадку и дополнительно укрепить кабельную жилу, исключив расползание во время дорожной тряски, много чего удалось бы сделать при желании, при добросовестном отношении к собственным обязанностям.
Но у Спицына загорелось скорей умотать из Рославля, а там не расцветай, главное, малый успел подстраховаться…
Рославль остался позади. Бурная радость удачно сложившегося бегства улеглась, на смену пришло ровное довольство хотя бы на сутки предстоящим покоем, вернее, бездельем. Впрочем, у Валентина копошилась мыслишка, что завтра предстоят новые заботы, и еще не известно – как там сложится… Одним словом, впереди маячила неопределенность. Но душа по-детски радовалась – как не крути, дорога повернула вспять. С каждым мгновением «родные пенаты» становятся ближе, и в этом обратном отсчете состоял цимус – «едем домой».
Схожие чувства овладели и водителем. Санька прытко раскочегарил «газик», гонит – только пыль столбом, да верстовые столбы, как бешенные, отскакивают назад. Мужик без слов мычал нехитрую песню, наверняка перекочевавшую из ямщицких напевов. И вдруг неожиданно затянул, да так громко, раздольную «Ой, дороги…». Печальные слова о неживом лежащем в бурьяне дружке рефреном отозвались в сердце Валентина. Инженер, испытав прилив щемящих чувств, невольно стал подпевать шоферу. Парню чисто по наитию представился бежавший политический ссыльный – этакий Сталин или Троцкий, гнавший на оленьей упряжке через бескрайнюю снежную равнину. Каюр уверенно правит четверкой оленей, на него только надежда. Остяк же неприхотлив, в качестве платы за труды признает только водку. Валентин с участием посмотрел на Саньку, тот ответил Спицыну одобрительным кивком и вдобавок просигналил для полной солидарности.
Утро помаленьку развеивалось. Заголубело небо в вышине, и хотя краски окружавшего пейзажа не так уж ярки и сочны, как в заветную летнюю пору, но сулили погожий теплый денек, столь отрадный в эту пору. Думалось, что уже уходящая в осень природа не сулит ничего радостного – только утомительное увядание и чреду укорачивающихся дней. Постылая осень еще не скоро, однако, лету конец. О том кричит и зарядившая желтизна в кронах придорожных рощиц, встречаются и вовсе пожелтевшие и даже пожухлые деревья.Так и среди людей… Глядишь, иной чуть перевали за тридцатник, а уже поседел. Так и хочется спросить по старомодному: «Эх, милай, почто седой, эк так угораздило!». Людская судьба и век плакучих березок понятия не совместимые, но, увы, близкие по духу, по скоротечности жизни. Впрочем, деревья по весне обновляют листву, случается, побьет буря или сгнобит лихоманка, но уснувшим в зиму свойственно ежегодное возрождение – воскресение. А вот человек неуклонно стареет, и больше не по вине прожитых лет, а беды и неудачи, наконец, гнет обстоятельств немилосердно подкашивают людскую жизнь.
Вот так грядущая осень исподволь гнетет настроение духа, нагоняет печальные мысли. Тонкая струнка осенней грусти овладела сердцем Валентина, и вспомнились написанные пару лет назад строки.
Не скреби глаза, будто я ослеп
Хрусткой пеленой эти две версты
Желтая метель замети мой след
Мраморной тоской, шелестом листвы
Что я потерял, в чем я обеднел
Желтая метель отведи мой вздох
Лучше заблуди в хороводе дней
В немоте страниц, в шуме поездов
Растравить бы душу щелочью обиды
Расколоть бы небо напрочь, как чурбан
В ежике травы для меня забытый
Желтая метель разыщи наган
Спицын, невольник собственных предубеждений, считал, что и для остальных людей неотвратимо грядущая осень с «пышным природы увяданьем», а позже зачастившими дождями и постылой слякотью отнюдь не сулит лирического умиления, а уж тем паче вожделенного восторга. «Наше все», и со слов гения, да и по воспоминаниям современников, непритворно обожал среднерусскую осеннюю пору. Природа, уходящая в зимний сон, благотворна поэтическому вдохновению, сродни душевным порывам одинокой души. Поэта прельщали не только чарующие краски ласкового сентября, но и печально-пепельное безмолвие в ноябрьскую стужу. Но Валентин то ли по молодости, то ли по недостатку впечатлительности не разделял пушкинских воззрений. Парень не любил осени, хотя понимал циклическую закономерность природы и осознавал разумом красоту той поры, запечатленную в живописных полотна и поэтических строках. Но сердце оставалось равнодушным. Спицын признавал только лето, предпочитал до такой степени, что окажись вольным учредить новый порядок в мироздании – то сделал бы лето нескончаемым, как в тропиках, как на экваторе. Потому и испытывал зависть к жителям юга. Почему Бог так несправедлив, одним – неистощимая зелень и тепло, другим – снег и холода.
Показались предместья Брянска. Незримо в ямщицких напевах и отвлеченных размышлениях, как говорится, на одном дыхании, пронеслись полторы сотни километров. Притормозив у дорожного указателя с направлениями на Орел, Брянск, Гомель, водитель съехал на обочину, решил привести автомобиль в порядок. Поводом к остановке послужили придорожные лужи, возникшие по причине то ли обильных дождей, то ли худой трассы водоканала. Санька спускается с откоса, набирает в оббитое ведерко стылой воды. Водица чиста как слеза, должно отстоялась за ночь, и даже утренний ветерок не поколебал поверхности болотца. Пока шофер тщательно проходил ветошью по бамперу и крыльям «газика», Валентин обозрел окрестности. По правую руку сиротливо притулилась деревенька. Приземистые домики и распластанные сараюшки затаились средь развесистых крон плодовых деревьев. Стояла сонная тишь и утренняя благодать, даже щебета птиц не слышно. Пролети вчерашний журавль над этим безмолвным покоем, ничто не потревожит гордого полета, даже снующие у автомобиля люди – так те крохотны и непримечательны.
Но вот «газик» умыт, до глянца очищены даже номерные знаки. Теперь брянским гаишникам трудно придраться к внешнему виду автомобиля, разве лишь Санькина небритость вызовет у тех служебное рвение, что уж слишком… Водитель ловко выплескивает остатки воды в ближнюю лужу, звук всплеска заставляет инженера окончательно пробудиться, отбросить остатки утренней хмари. Прямо по курсу Брянск.
Небо заволакивает серой пеленой, начался сыпучий дождик. Но вот капли отяжелели, складно застучали по капоту и лобовому стеклу. Город встречает мокрым черным асфальтом. Лужицы на перекрестках пузырятся, дробя и размазывая отражение сигналов светофора. Ожидание «зеленого» превращается в нудную пытку, нетерпение отравляет городской пейзаж. Улицы кажутся неуютными, обезличенными. Частная застройка по сторонам лишена живописной привлекательности. Дома до скуки однообразны. Нет даже характерных для центральной России резных наличников и карнизов. В облике жилья сквозит недоделанность, незавершенность, а проще – отсутствие вкуса. Окутанные изморосью приусадебные участки – тоже являли пример неухоженности. Тщедушные садовые деревца, увядшие кустики смородины или малины, обломанные кочерыжки подсолнухов рождали в душе только печаль. Редкие прохожие торопливо ускользают из глаз, да и не мудрено, ливень усиливался. Промчится только проворный «Жигуленок» или кряжистый грузовик, разбрызгивая веером грязную жижу из-под колес, свернет в ближайший проулок и растворится в тумане. Одним словом, встретил Брянск зачуренно, будто мнительный человек вглядывался настороженно, не спешил распахнуть дружеских объятий.
И опять тошнотворная хандра настигла Валентина. Закралось предчувствие предстоящей головомойки. Вопрос, насколько та станет серьезной, уже не страшил, тяготила собственная никчемность. Угнетала апатичная безынициативность, а по сути, возмущало наплевательское отношение к порученному заданию, а если брать глубже, к заводу, к работавшим там людям. И не мудрено, ведь отправили не кататься, послали за делом. Заводу кровь из носа нужен силовой кабель АСВ. Простаивает линия цеха, люди маются без работы, а тут преступная халатность… При Сталине уж если бы не расстреляли, то посадили бы наверняка… И по делом! «Эх, лентяй, – нещадно ругал себя парень, – лодырь, никуда не годный человек!» Во рту у инженера стала горько, словно проглотил комок дерьма, даже дымок Санькиной сигареты казался ядовитым. Водитель, словно по наитию, приспустил ветровое стекло. Спицына целебно овеял свежий влажный ветерок. Горечь отступила. И пришла здравая мысль: « Чего накручивать по-пустому, чего раньше времени горячку пороть. Нет никакой вины – роковое стечение обстоятельств. Раньше думать обязаны начальники, а дело подчиненного – повиноваться. Хватит мандражировать, успокойся, наконец». И пришел теплый покой на душу, и взгляд на жизнь тал трезвым.
При очередном повороте шоссе, носящем имя улицы Ленина (Спицын прочел название на адресной табличке ближнего к дороге дома), четко по курсу возникла высоченная телевизионная башня. Да и улица сменила название на Шоссейную. Тем временем дождь закончился, но небосвод еще тужился хмурой наволочью. Вдруг малиновый всполох полоснул по остекленной стене фабричного корпуса. И, как по заказу, город стал оживать, преобразился, заиграл многоцветием. Солнечные лучи хватко прорвали пелену облаков, вернули природе истинный, незамутненный облик. Мир заиграл радостными, приветливыми красками. И следом по прилегающим тротуарам заспешило разноликое людское скопище, будто прорвало невидимую плотину, сдерживавшую потоки людей. Брянск сменил гнев на милость, захотел оставить приятное впечатление. Только Валентин не узнавал города, шли незнакомые прежней поездке места. Шофер пояснил недоуменно вопросившему пассажиру, что намеренно изменил маршрут, выбрал обходную дорогу, чтобы избежать внутригородской сутолоки. Что же, оправданное решение. Тем временем телевышка, продолжая расти на глазах, служа путеводным маяком, подвела к развилке, вызвавшей затруднение водителя. Пришлось остановиться, справиться у пешеходов, как выехать на Орловское шоссе. Ответ удалось найти только с нескольких заходов, но вот старенький дедушка, вероятно, местный абориген, доходчиво разъяснил:
– Езжай налево – на Карачижскую. По той километра два – до перекрестка, где прямая дорога идет вниз. Туда не надо – разбитая грунтовка. Возьмешь опять влево – на Урицкого. А уж там дуйте до высоток на
