12.
3 сентября 1911 г. Нижегородская губерния.
Из дневника Глеба Фатюнина.
Вот уже третий месяц отдыхаю в деревне. Ничего совершенно не делаю, брожу с ружьем по окрестным лесам, пару раз стрелял – убил ворону и долго рассматривал ее. От нечего делать, заговариваю с мужиками, подолгу сижу с ними, пока не провоняю их дикой махоркой. Ничего не читаю, стараюсь ни о чем не думать. Подозреваю, что Ангел, после того инцидента, на меня обиделся, четвертый год обхожусь без него, и никакого дискомфорта при этом не испытываю. Ничего, кроме небольшого сожаления о своем поступке.
Школа Сонечке, кажется, надоела до чертиков. Как она говорит – «из семнадцати ребятишек, шестнадцать с половиной к учебе не способны. Некоторые за три года едва научились читать по складам. Не получилось из нее Песталоцци. Надоело постоянно спорить с батюшкой Кириллом, до нее единственным учителем в трех деревнях. На моей памяти, о. Виссарион пользовался, куда большим почтением, умел дать знания не только по «закону Божьему». Он был естественник, как мог, объяснял законы природы, с математикой был в ладах. Кирилл же, даже службу иногда ведет в нетрезвом виде. Да, все меняется. Хочу предложить ей эмигрировать куда-нибудь за границу – в Италию, Грецию, Швейцарию – на выбор. По вечерам все больше молчим… не получается у нас общения. Даже самому странновато. В обществе посторонних или просто знакомых, я общительный и обходительный, разговор поддержать могу. За интересного человека считают. А от близких, родных замыкаюсь. Словно боюсь заразить их, обидеть чем…
Полина на днях собиралась навестить – у нее концерты в Нижнем. Приглашала приехать на концерт. Соня поехала, а я чего-то снова испугался, захандрил. Напился до поросячьего визга затем, чтобы, уж только не ехать.
Вчера ходил на кладбище. Заказал новые кресты, старые сгнили, один так совсем повалился. Все заросло. После смерти Агафона некому следить стало. Надо бы все-таки съездить в город, заказать надгробие, оградку кованую. Скоро уж и мой черед, а я еще родителям должное не доставил. От нечего делать, начал рисовать собственное надгробие. Ничего умнее не придумал, как изобразить на плите Ангела, свалившегося с неба со сломанными крыльями. И эпитафию короткую даже придумал - «ПОДЕЛОМ ЕМУ». Самому стало смешно.
С самого утра, захватив с собой завтрак, Глеб бродил без цели, то, что называется, «куда глаза глядят». Любовался осенней расцветкой кустов и деревьев, долго лазил по малиннику в поисках ягод. Поздновато для ягод, да и деревенские опередили, ничего не нашел. Ближе к полудню вышел к Волге и почти сразу же заметил сидящую на берегу Соню. Она держала на коленях книгу и мечтательно смотрела куда-то за реку.
Постарался подойти тихо и неприметно.
- Здравствуй, Соня.
Это приветствие прозвучало так неожиданно, что Соня, сильно вздрогнула и отшатнулась.
- Папа, ну, нельзя же так!
- Испугал тебя? Ну, извини. – Глеб сел на траву рядом с дочерью и потянулся за книгой – Что читаем? «Орлеанская Дева». Занятное чтение.
Сказал и вдруг сам удивился собственным словам. Что-то до боли знакомое прозвучало… нет, не в словах, в интонации, с которой они были произнесены. Это надо же, больше сорока лет прошло, а всплыло воспоминание - другой такой же день на берегу Волги и молодой человек в ослепительно белой одежде. И книжка «Орлеанская дева». И береза. И гроза.
Глеб вскочил и стал озираться вокруг.
«Где-то здесь была эта береза. Старая, сожженная молнией береза. Ну, конечно, прошло столько лет… Но, нет, вот же, это самое место. А вот и пень трухлявый. Все, что осталось от дерева. А вокруг пня, три березы новых, и уже большущих… Вот так! Одно умирает, а взамен три новых жизни»…
- Папа, папа, ты меня слышишь? Остановись, хватит бегать между трех берез. Что с тобой?
- Сонечка, милая моя, Сонечка! Ты не представляешь, что мне сейчас вспомнилось. Вот это самое место, только более сорока лет назад. Я тогда намного моложе тебя теперешней был.
- Ну, и что в этом особенного?
- Понимаешь, девочка моя. Мне кажется,… кажется, мне… тогда гроза была и молния в дерево ударило, сожгло. И мне кажется, что та молния и меня тоже… тоже, опалила на всю жизнь. Все во мне перевернуло, в ребенке-то. И с того самого дня, я стал чувствовать себя… теперь-то я понимаю, что это совсем не так, но тогда… тогда, я почувствовал, что я Избранный. Для чего? Не знаю, и уж верно не узнаю теперь.
- Папа, каждый человек, если он родился, то уже и Избранный. Мне так кажется. А иначе, зачем он рождается и живет?
- Ах ты, умница моя! Неужели ты это у Марксов вычитала?
- Тебе бы все смеяться. А я сама так считаю. И хочу, если я такая же, как все, Избранная, то должна быть счастлива. И все вокруг должны быть счастливы. И я для этого готова пожертвовать собой, чтобы хоть капельку приблизить всеобщее счастье на Земле – коммунизм. Потому не будет мне счастья, пока вокруг будут сирые и голодные, темные и забитые.
- Все-то в тебе перемешалось…
- Чудной ты папа. Я тебя такого… восторженного, и не знала никогда. И я рада, что мы с тобой, может быть впервые… вот так. Мне давно так много нужно тебе сказать, попросить совета, да все не получалось. Наконец, я хочу помочь тебе разобраться в самом себе… если только ты это мне позволишь. Ты очень сильно сам в себе замкнут и, мне кажется, чудовищно одинок. Вот и Полина так считает.
- Полина? Вы разговаривали обо мне? Это ужасно!!!
- Да, что же в этом ужасного? Она любит тебя бесконечно, а ты…
- Сонечка, ради всего святого, не нужно об этом. Я не хочу доставлять ей страдания. Она молода, а я…
- Ты самый молодой отец на свете! Вот она сегодня вечером приедет, и вы обязательно должны объясниться. Боже мой, у меня будет, наконец, мачеха. Ну, пожалуйста, сделай это для меня. Я же знаю, что в душе ты тоже любишь ее. Вы оба, прямо как дети!
На другом берегу глухо заворчало.
- Господи, что же это мы! Пора домой собираться. Видишь, какая туча с того берега надвигается - быть грозе. По дороге я расскажу тебе, как она играла в концерте. За одно только это, за ее музыку, за преклонение перед тобой, за… ты должен, ты просто обязан сделать ей предложение. Слышишь? Ты меня слышишь, или опять в свои воспоминания ушел? Вернись.
- Да-да… тогда точно такая же туча находила. Точно, такая. А Он меня спас от молнии. Дал мне жизни…
- Кто, папа?
- Ангел. Ангел жизни.
- Пойдем скорее, по дороге расскажешь.
Полина приехала с нехорошими новостями. Ни о каком «объяснении» не могло быть и речи. И Глеб внутренне этому обрадовался. Все разговоры были только об убийстве Петра Аркадьевича Столыпина. Глеб на его правление возлагал особые надежды. И вот теперь все это рушилось.
Весь вечер Глеб суетился. То собирался тотчас же возвращаться в Петербург, то начинал писать письмо Спиридовичу, министру внутренних дел. Испортил несколько листов бумаги, пока не бросил это занятие. Почему-то подумал, что к гибели Столыпина Спиридович наверняка руку приложил.
Снова, теперь уже на ночь, глядя, принялся собираться в дорогу. И на все немые вопросы Полины и дочери отвечал, глядя куда-то в сторону – «Надо, мол, переговорить с Бадмаевым и Манташевым, насчет акционерного общества по строительству железных дорог в Монголии, организовать акционерное общество по сбыту швейных машин «Зингер», и еще куча разных дел накопилась… Да и после Столыпина на западе изменения в политике последуют, надо бы упредить… одним словом дела, дела, дела…
Наконец, все же было решено, что рано утром они с Полиной, в ее коляске, едут в Нижний Новгород, а там поезд, а там… «дела, дела, дела». Соня даже обрадовалась, что за четыре-то часа в пути Полина сумеет каким-нибудь образом его «уломать». И долго с ней шушукались по этому поводу.
Ночью Глеб пришел в спальню к Соне, осторожно разбудил ее, и они долго, до самого рассвета, говорили об эмиграции. Кажется, все решили и обо всем договорились. К ноябрю Соня уедет в Грецию. Поедет через Тифлис, Поти, дальше морем. Глеб обещал все устроить в лучшем виде.
Выехали рано утром. Отдохнувшая за ночь лошадка, бежала резво. Добротная, на резиновом ходу и рессорах, коляска не трясла. Утро было ясное, небо чистое, какое бывает именно ранней осенью в средней полосе России.
После бессонной ночи, Глеб тут же стал «клевать носом» и все благие намерения Полины на длинное объяснение, пошли прахом. Сначала она слегка расстроилась, но, поразмыслив немного, ловко пристроилась на плече Глеба и тоже уснула. Выбившийся из-под ее шляпки локон постоянно щекотал щеку Глебу. Сквозь сон Глеб жадно вдыхал запахи – духов и еще чего-то… женского от Полины, кожаной сбруи, терпкого лошадиного пота, высохшего сена стогов…
Вдыхал и улыбался во сне.
Вчерашняя гроза, грозившая
