себе!
- Такие вот дела… сынок.
Стиснул зубы Глеб, перед глазами пеленой заволокло. Удержался. А так вдруг захотелось разрыдаться в голос, за все эти проклятые последние десять лет лагерных мытарств, о которых не то что рассказывать, вспоминать не хочется. А тут еще этот паренек молодой, светленький, вихрастый. Папиросу в углу рта мусолит, зубы скалит.
- Это надо же! Я же мог мимо тебя проскочить, и был бы ты сейчас где-нибудь далеко позади. Вот что значит, судьба. Это надо же! Посреди степи казахской встретить тезку полного моего бати! Наверно, только в книжках такое возможно.
- Да, Боря, в жизни еще и не такое случается. Никакому писателю в голову не придет.
- Это точно! Ну, надо же… Папаш, слышь, у меня предложение, а давай мы это дело отметим.
- Тебе же нельзя, ты за рулем.
- Так это сейчас нельзя, а вечером, ко мне на хату приедем. Я тебя с Варюхой своей познакомлю. Жена. Ребенка ждем, тоже вот, понимаешь… переночуешь, а там… ладно, там как захочешь. А то бы и остался с нами. Чего тебе одному по свету мыкаться? За отца мне будешь. Хочешь, работу тебе найдем, а не хочешь, так живи. Знаешь, сколько я сейчас зарабатываю, вполне хватит на всех, проживем.
Вот в этом месте, Глеб, действительно не выдержал – затрясся весь, глухо, как-то по-собачьи залаял… и долго содрогался от рыданий, душивших его. Борис съехал на обочину, вышел из машины и пока не замерз, сидел на подножке, жуя давно погасшую папиросу.
А через три дня снова на степной, бесконечной дороге, в ватнике, ватных штанах, ушанке, завязанной под подбородком, замаячила его фигура. Сквозь морозную пелену тускло поблескивало пятном солнце, готовое за короткий свой день показать Глебу дорогу на запад, дорогу в неведомую жизнь. Жизнь, которой Глеб еще не знал.
