Даже в Сингапуре…
- Пока «железная стена», тебе туда заказано. Что с одним паспортом, что с другим.
- А я не очень спешу. Мне здесь неплохо, как видишь. Вот только работать пришлось, чтобы за тунеядство из Москвы не выселили.
- Дворником…
- И что? Меня зона не сломала, а махать метлой не западло нам.
- М-да, для интеллигентного человека и эта скоро станет дефицитной профессией.
- Может быть. Я всегда угадываю нарастающие тенденции развития…
- Не забудь, с моей помощью. Ладно, благодетельствуй, кому хочешь и как хочешь, трать сей презренный металл. Только скажу, пока никому еще деньги не приносили счастья. И тебе тоже.
- Поэтому я от них и избавляюсь.
- Чуть было не забыл – ты вот чего… сегодня еще не поздно. Сходи в ГУМ, телевизор купи, самый лучший.
- Почему именно сегодня? Мне еще нужно по золотишку с барыгой одним…
- Завтра в космос человека запустят. Лейтенанта молодого, Гагарина. По телевизору показывать станут.
- Да ты же и так можешь… наблюдать вблизи, воочию.
- Да так неинтересно. Очень хочется в телевизоре увидеть. Технический прогресс, все же…
- Купить, конечно же, можно. Время есть. Но…
- Но… это что?
- Если ты не хочешь мне помогать «кирпичи» из стены выковыривать, то на крышу тебе все равно придется вместе со мной лезть.
- Это еще зачем?
- Антенну поможешь мне устанавливать… технический прогресс, понимаешь.
- Да ну, тебя! Я тогда на Байконур лучше отправлюсь наблюдать.
***
7 сентября 1914 г.
Петербург. В доме Полины.
Долго не наступает рассвет. И виновата в этом не осень, на город с моря наполз серый туман, сквозь который свету фонарей пробиться совсем непросто. А по Невскому бесконечные, серые странные тени и мерный, тяжелый шаг. За шеренгой шеренга, за строем строй…
Стекло оконное запотело, местами «слезами» исходит. А за ним, внизу и справа, от вокзала из тумана плотного папахи серые, черные штыки. Мимо… мимо… мимо. В такой же серый туман слева пропадают. И вот уже больше часа так. Страшно… страшно… страшно.
- Милая моя, иди, ложись ко мне скорей. Замерзнешь.
- Глеб, это на фронт колонна?
- Это на пир Молоха идут… обратно придут немногие…
- Да…
Ночь - как века, и томный трепет,
И страстный бред,
Уст о блаженно-странном лепет,
В окне - старинный, слабый свет.
Несбыточные уверенья,
Нет, не слова -
То, что теряет всё значенье,
Забрезжит бледный день едва...
Тогда - во взгляде глаз усталом -
Твоя в нем ложь!
Тогда мой рот извивом алым
На твой таинственно похож!
- Хорошо. Это твои стихи?
- Ну, что ты милый. Я и двух строчек сложить не умею. Это стихи одного молодого, очень красивого юноши. В прошлом году он мне их подарил. Ты не ревнуешь?
- Я горжусь тобой. Ты такая необыкновенная… тебе посвящают стихи. А я… я, только себя могу, да и то так редко.
- Молчи, милый. Я иду к тебе. Согрей меня, я закоченела. Еще не утро. У нас еще целых двадцать часов…
- Послушай, Поленька, милая моя. Может мне все бросить, ездить с тобой по гастролям, и будут у тебя приличные гостиницы. А я буду драться на дуэлях со всеми твоими обожателями. И выкупать все непроданные билеты…
- Глеб, ты с ума сошел! Ты разоришься, а я буду играть на пустые залы.
- Не подумал…
- Глебушка, не надо продолжать. Мы с тобой хорошо знаем, что ты не бросишь свои финансовые махинации, а я не смогу жить без концертов, без музыки, без аплодисментов, без цветов…
- Любимая, ты же видишь, началась война. Какие могут быть сейчас концерты? Когда говорят пушки…
- Но война скоро кончится. Через два-три месяца мы разобьем Кайзера и тогда снова…
- Боюсь, что эта война кончится для России катастрофой. Я… разумеется, из самых патриотических соображений, уже почти все свои дела свернул, все активы перевел в…
- Милый, я в этом ничего не смыслю. Как ты в моих бемолях и бекарах. Я знаю, что ты всегда поступаешь правильно. Если хочешь, продай и мой дом, в нем так холодно и пусто. Брат… о, господи, я должна была вчера проводить Вольдемара на фронт… я подлая. Я забыла, я была с тобой. Я себе не прощу – все, немедленно бросаю концерты и иду в сестры милосердия.
- Это весьма патриотично, но не практично. Твой антрепренер прав, тебе нужно ехать в Америку, минимум на полгода, а лучше на год. Клянусь, что, как только закончу свои дела здесь и в Москве, заеду к Софье на Кипр, а потом, к тебе, в Америку.
- После «Титаника», я боюсь морских путешествий.
- У тебя все будет хорошо. Господи, какие у тебя холодные ноги!..
***
31 декабря 1914 г. Москва.
Из дневника Глеба Фатюнина.
Несколько часов до Нового года. Может быть, впервые мне не хочется в этот праздник никуда идти. Все свои дела в Москве я закончил, все распродал, все распределил, что мог, спрятал до лучших времен. И впервые почувствовал, что значит быть одиноким. Прежде я радовался, когда случались минуты одиночества, но теперь… я, верно, старею. Где-то теперь мои дорогие Полина и Сонечка. Тоскливо мне без них, хоть волком вой. Даже этому «прилетанцу» был бы рад. Но и он не появляется…
Сегодня, не по-зимнему тепло. С крыш целый день капало, только к вечеру прихватило. Слякотно на улице. На Чистых прудах молодежь катается на коньках. Если сесть возле окна, сбоку, прислоняясь головой к стене, можно видеть краешек замерзшего пруда. Пока не стемнело, сидел и наблюдал за катающимися. Ни разу в жизни не стоял на коньках…
Никак не могу выехать в Грецию. В связи с войной, что-то сломалось в чиновничьей машине, даже деньги никак не могут решить проблему с выездом. Но, кажется, через неделю решится и этот вопрос.
А тут еще эти социалисты. Третьего дня меня нашел приятель Сонечки, Константин. Непонятно, как он в Москве оказался. Очень навязчивый молодой человек, неопрятный, при разговоре слюной брызжет. Потащил меня на какое-то собрание. Мрачные люди, надо сказать. Злые ужасно, обиженные на весь мир. Пожалуй, только Яков, по акценту, кажется литовец или латыш, молодой человек, по виду поэт или художник, черные, длинные, вьющиеся волосы зачесанные назад, открывавшие высокий лоб, выражение лица постоянно чуть отрешенное. Так вот он еще ничего, может говорить по-человечьи, а остальные мне больше напоминают тайное общество из «Бесов» покойного Федора Михайловича. Они хотят поражения России в войне – «чем больше крови, тем сильнее бунт…». Готовы сто тысяч… да какое там, тридцать миллионов голов, им не жаль положить на плаху войны и революции, чтобы только придти к власти. Несчастные! Ничему-то их история не учит. Я всегда считал себя демократом, ратовал за общество, образованное на человеколюбии (не важно, будет ли это монархия, республика или еще что), но здесь человеколюбием и не пахнет, сплошные амбиции ущемленной посредственности. И не понятно, во имя чего? Трескучие фразы о «мировой революции», а спроси, что дальше-то? После победы, этой самой революции? Дальше-то что? Не ответят. Подозреваю, что не знают. Слава Боже, что оградил Сонечку от влияния этого общества.
Что они от меня хотели? Им деньги нужны на революцию. Так они открыто и требуют, вроде это даже твой долг и святая обязанность. А на мое наивное – «Ну, хорошо, дам я вам деньги, вы революцию организуете, а потом, меня же впереди всех на эшафот отправите, как буржуа. Так стоит ли вам давать деньги?». Они смеются – «Это во всяких там Франциях, эшафоты, а у нас фонарей на всех хватит. Да ведь и все равно нам, дадите вы деньги или нет. После революции, мы их сами у вас экспроприируем». Думаю, что не шутят. Эти все смогут.
[i]Очень хочется верить, что не все социал-демократы такого пошиба. Знавал же я среди них очень
