На вокзале в Твери он купил билет до Симферополя. Самый дешёвый, плацкарт, верхняя полка. Денег было в обрез — хватило только на билет и на пачку печенья. Возвращаться он не планировал.
Его звали Серёжа, ему было пятнадцать, и он сбежал из интерната. Не первый раз, но в этот раз — окончательно. Надоело: побои от старших, равнодушие воспитателей, запах казённых щей и бесконечное «ты никому не нужен». Мать он не помнил, отец сидел, бабушка умерла. В интернате говорили, что у него никого нет. И он поверил.
Он сел в поезд вечером, когда уже стемнело. Вагон был полупустой, пахло потом и железом. Серёжа забрался на свою полку, лёг лицом к стене и закрыл глаза. В кармане куртки лежал компас — единственная вещь, которую он взял от отца. Тот прислал его на восьмой день рождения, а потом перестал писать. Компас был старый, советский, со светящимся циферблатом. Серёжа часто смотрел на него по ночам, представляя, что идёт куда-то далеко, где нет интерната, нет обид, нет одиночества.
Поезд тронулся. Стук колёс убаюкивал, и Серёжа уже почти заснул, когда почувствовал, что кто-то смотрит на него. Он открыл глаза. Напротив, на нижней полке, сидел старик. Лет семидесяти, с седой бородой и умными, спокойными глазами. Одет просто: свитер, старые брюки, на коленях — поношенный портфель.
— Не спишь? — спросил старик.
— Нет, — ответил Серёжа настороженно.
— А чего не спишь? В дороге лучше спать — время быстрее идёт.
— Не хочется.
Старик кивнул, как будто понял что-то важное.
— Меня дед Николай зовут, — представился он. — А тебя?
— Серёжа.
— Откуда едешь, Серёжа?
— Из Твери.
— А куда?
— В Симферополь.
— К родственникам?
Серёжа промолчал. Он не хотел врать, но и правду говорить боялся. Вдруг старик вызовет полицию и его вернут?
— Я так и понял, — сказал дед Николай без осуждения. — Беглец. Не первый раз таких вожу. Ты не бойся, я не стукач. Сам когда-то сбежал из дома. Правда, давно, при царе Горохе.
— И куда вы сбежали? — спросил Серёжа, невольно заинтересовавшись.
— На войну, — просто ответил дед Николай. — Мне было шестнадцать, я прибавил себе год и ушёл на фронт. Думал, героем стану. А стал просто солдатом. Два года воевал, вернулся без ноги. Вот, смотри.
Он закатал штанину. Вместо ноги был протез — старый, потёртый, но надёжный.
— Это я на мине подорвался, — сказал он. — Глупость юная. Так что ты, Серёжа, не спеши геройствовать. Жизнь — она длинная. И не всегда такая, как кажется в пятнадцать лет.
Серёжа смотрел на протез и не знал, что сказать. Он никогда не видел живого ветерана. В интернате им рассказывали про войну, но это было как кино — далёкое и ненастоящее.
— А зачем вы сейчас в Симферополь? — спросил он.
— К внучке, — сказал дед Николай. — Она там живёт, с мужем. Ребёнка ждут. А я помогать поехал. Ты ж знаешь, старикам только дай повод почувствовать себя нужными.
Он помолчал, потом добавил:
— А ты, Серёжа, нужный или нет?
— Нет, — тихо сказал мальчик. — Никому.
— Это ты зря, — сказал дед Николай. — Все мы кому-то нужны. Просто не всегда знаем кому. Или не хотим знать.
Он достал из портфеля сверток, развернул — там оказались бутерброды с колбасой и яблоко.
— Ешь, — сказал он. — В дороге надо есть. А то силы кончатся, а до Симферополя ещё ехать.
Серёжа взял бутерброд. Есть хотелось давно, но он стеснялся. Первый укус — и голод набросился на него, как зверь. Он съел всё, даже крошки стряхнул с колен.
— Спасибо, — сказал он.
— На здоровье, — ответил дед Николай. — А теперь давай спать. Завтра поговорим. В дороге много времени, наговориться успеем.
Они легли. Серёжа долго не мог уснуть — думал о старике, о его протезе, о том, что кто-то в этом поезде назвал его «беглец» и не осудил. Это было странное чувство — будто его впервые увидели не как проблему, а как человека.
Утром они пили чай в плацкартном вагоне. Дед Николай достал свой заварной чайник и две кружки. Серёжа смотрел, как ловко он управляется одной рукой (вторая держала кружку), и думал, что этот старик, наверное, многое видел.
— Расскажи про себя, — попросил дед Николай. — Не бойся. Я не осуждаю. Я слушаю.
И Серёжа рассказал. Про интернат, про побои, про воспитательницу, которая называла их всех «отбросами общества». Про то, как он убегал уже три раза, и каждый раз его возвращали. Про то, что никому нет дела до того, что он хочет учиться музыке (он умел играть на старой гармони, которую нашёл на чердаке). Про то, что он не знает, есть ли у него кто-то на свете.
— А компас? — спросил дед Николай. — Зачем он тебе?
— Отец прислал, — сказал Серёжа. — Это всё, что от него осталось. Я храню.
— Правильно, — кивнул старик. — Память — это важно. Даже если память горькая. Она напоминает, откуда ты пришёл. А чтобы знать, куда идти, нужен не только компас. Нужна цель.
— А у вас есть цель? — спросил Серёжа.
— Есть, — сказал дед Николай. — Дожить до того дня, когда внук родится. И научить его смотреть на звёзды. Знаешь, как это — смотреть на звёзды в степи? Там, где нет городов, где небо — как чёрное одеяло, усыпанное бриллиантами. Я воевал на юге, и там, в окопах, мы смотрели на звёзды и думали о доме. Звёзды всегда одинаковые, где бы ты ни был. Они как маяки.
Серёжа слушал, затаив дыхание. Никто никогда не говорил с ним так — не как с ребёнком, а как с равным.
— А вы можете научить меня? — спросил он. — Смотреть на звёзды?
— А то, — улыбнулся дед Николай. — Ночи длинные, поезд идёт долго. Научу.
Они вышли на платформу на одной из станций, когда поезд сделал долгую остановку. Небо было чистым, безоблачным. Дед Николай показал на ковш Большой Медведицы.
— Видишь? Это она. А вон — Полярная звезда. Она всегда на севере. Если заблудишься — найди её. Она не обманет.
Серёжа смотрел вверх, и ему казалось, что звёзды движутся. Или это кружилась голова от счастья? Он не знал. Знал только, что впервые за долгое время ему не хочется убегать.
На второй день пути дед Николай рассказал ему про свою жизнь. Как работал на заводе, как женился, как похоронил жену. Как вырастил дочь, а потом она уехала в Крым. Как он остался один, но не жаловался — потому что у него были воспоминания.
— Знаешь, Серёжа, — сказал он. — Самое страшное в жизни — не одиночество. Самое страшное — это когда не с кем поделиться воспоминаниями. Я вот с тобой делюсь. А ты со мной. Значит, мы уже не одиноки.
Серёжа молчал, но внутри у него что-то таяло. Он вдруг понял, что хочет, чтобы этот поезд никогда не кончался. Чтобы этот старик всегда сидел напротив и рассказывал про звёзды, про войну, про жизнь. Но поезд шёл, и станции приближались.
На третьи сутки они въехали в Крым. За окном замелькали горы, кипарисы, белые домики. Серёжа смотрел и не верил, что такое бывает.
— Симферополь через час, — сказал дед Николай. — Что ты будешь делать, когда приедешь?
— Не знаю, — честно ответил Серёжа. — Думал, пойду куда глаза глядят. Может, на море уеду.
— А деньги?
— Кончились.
— А еда?
— Тоже.
— А ночлег?
Серёжа опустил глаза. Он не думал об этом. Он думал только о том, как убежать. А что дальше — неважно.
— Послушай меня, старика, — сказал дед Николай. — Я не буду тебя уговаривать вернуться. Ты сам должен решить. Но я тебе вот что скажу: у моей внучки есть муж, который работает в интернате в Симферополе. Хороший интернат, не такой, как твой. Там детям помогают найти семью, учат музыке, возят в горы. Я могу его попросить, чтобы он тебя устроил. Временно. Пока не решишь, что делать дальше.
Серёжа смотрел на старика, и в глазах его стояли слёзы.
— А зачем вам это? — спросил он. — Я же чужой.
— Нет, — сказал дед Николай. — Ты не чужой. Ты попутчик. А попутчик — это почти родственник. Мы с тобой три дня ехали в одном вагоне, ели из одного свертка, смотрели на одни звёзды. Это что, по-твоему, ничего не значит?
Серёжа не ответил. Он боялся, что если откроет рот, то расплачется.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
— Думай, — кивнул дед Николай. — Время есть. Поезд ещё не пришёл.
Они стояли на перроне в Симферополе. Солнце светило ярко, в воздухе пахло морем и цветами. Дед Николай держал портфель в одной руке, а другой обнимал Серёжу за плечи.
— Ну что, Серёжа, — сказал он. — Решил?
— Решил, — сказал мальчик. — Я поеду с вами. К вашей внучке. Но не в интернат. Я просто хочу посмотреть, как вы будете нянчить внука. А потом… потом, может, найду свою Полярную звезду.
— Найдёшь, — уверенно сказал дед Николай. — Я в тебя верю.
Они пошли к выходу. У турникетов Серёжа обернулся на поезд. Тот стоял на рельсах, поблёскивая на солнце. Дым из трубы поднимался в небо, смешиваясь с облаками.
— Спасибо вам, — сказал Серёжа. — За чай, за звёзды. И за то, что не сдали полиции.
— Забудь, — махнул рукой дед Николай. — Пойдём. Жизнь большая, Серёжа. И она только начинается.
Они вышли на площадь. Город шумел, люди спешили по своим делам. Серёжа шёл рядом со стариком и чувствовал, как в кармане лежит компас. Он достал его, посмотрел на стрелку. Она указывала на север. Там, где остался интернат, где его никто не ждал. Но Серёжа больше не смотрел на север. Он смотрел вперёд, туда, где на горизонте виднелись горы и море.
Он убрал компас и ускорил шаг. Впереди шёл человек, который научил его смотреть на звёзды. А значит, не всё ещё потеряно.
