— Паш, сходи выгуляй собаку, — попросила я, придя с работы.
Паша лежал на диване в той позе, в какой мужчины лежат не потому, что устали, а потому что считают своё горизонтальное положение гражданской позицией, и смотрел какой-то ролик, где один человек учил другого «не жить в минусе», хотя оба, судя по лицам, уже давно жили в каком-то нравственном подвале.
— Я уже в трусах, — сказал он тем тоном, каким обычно сообщают о стихийном бедствии.
— Ну так надень штаны.
— Зачем? Я же не гулять собрался.
— А я, значит, собралась.
— Ты и так красивая, — сказал он, даже не повернув головы, то есть не комплимент сделал, а бросил фразу, как куриную кость собаке, чтобы отстала.
Я посмотрела на него — на трусы в мелкие якоря, на живот, на его драгоценную лень, разросшуюся за годы брака до размеров убеждения, — и поняла, что если останусь дома ещё на пять минут, то либо начну убивать, либо говорить правду, а это опаснее.
Собаку нашу звали Дуся. На самом деле ей гораздо больше подошло бы имя «Провокация», маленькая, и шустрая. Смотрела на меня и поскуливала: давай быстрее, сейчас обоссусь. Взяла поводок и вышла во двор с чувством женщины, которую уже ничем не удивишь, а потому жизнь, конечно, немедленно решила доказать обратное.
Разумеется, едва за мной закрылась дверь подъезда, как сверху хлопнула балконная. Паша, не желавший гулять, желал наблюдать. У него вообще был дар — не участвовать, но обязательно присутствовать.
Во дворе жизнь текла привычной размеренностью июньского вечера. На лавочке у подъезда беседовали две вечные пенсионерки — Семёновна и Петровна. Опершись на палочку, неподалёку стоял Кузьмич, сосед этажом выше. Дворовая футбольная команда мальчишек шумно гоняла мяч.
Я стояла на дорожке, пока Дуся, подрагивая, делала вид, что исследует мир, хотя я слишком хорошо знала: если у неё такой сосредоточенный затылок — значит, через минуту будет позор. Так и произошло. Навстречу нам из-за угла вышел симпатичный мужчина — в светлой шляпе, лёгком пиджаке, с аккуратной белой собачкой на поводке. На секунду показалось, будто смотрю рекламу какой-то спокойной, достойной жизни, в которой люди, наверное, едят салаты и не кричат из ванной: «Ты не видела мои кусачки?»
Это была первая сцена, самая невинная и потому особенно коварная: он шёл навстречу, ничего не предвещало, я даже успела подумать, что у него приятное лицо, а белоснежный пёсик похож на шарик из взбитых сливок.
Потом случилась вторая сцена. Дуся увидела эту Сливку и мгновенно решила, что перед ней либо любовь всей жизни, либо враг народа, а потому рванула вперёд с такой силой, какой от существа её размера ждёшь не больше, чем от кофемолки философии. Мужчина не успел ничего понять, только поводок у него дёрнулся, нога пошла не туда, Сливка метнулась в сторону, и через секунду он уже был обвит собственным поводком.
— Господи, простите, — сказала я и, естественно, тут же пошла на помощь так неудачно, что Дуся успела обежать нас с одной стороны, Сливка с другой, поводки перекрестились, переплелись, описали в воздухе какую-то математическую фигуру.
Началась третья сцена — та самая, где уже не люди гуляют с собаками, а собаки крутят людей, как хотят, и становится ясно, кто реально принимает решения.
— Не двигайтесь, — сказал мужчина очень вежливо, что было, конечно, бессмысленно, потому что меня уже двигали сразу три силы: Дуся, гравитация и Сливка. — Кстати, меня зовут Слава.
— Попробую, — сказала я, пытаясь удержать равновесие, — Я Люда. Сейчас всё исправлю.
Но Слава, решив проявить инициативу, попытался освободить меня, и резким, почти героическим движением перекинул поводок через меня, но вместе с поводком захватил подол моей юбки и с силой дёрнул вверх, оголив двору мою подноготную. Я дёрнулась, попыталась вернуть себе приличия, но шнур уже натянулся, собаки с радостным азартом рванули вокруг нас, и стало ясно, что назад дороги нет.
Сверху немедленно раздался голос Паши, усиленный подозрением:
— Люда! Что там происходит?
— Ничего! — крикнула я, то есть сказала ту самую женскую ложь, которая всегда означает, что происходит именно всё.
— Я же вижу, что ничего не ничего! — заорал он уже с азартом человека, у которого день внезапно перестал быть скучным.
Тут из ниоткуда, как черти из табакерки, материализовались соседки. Семёновна и Петровна приложили руки козырьком ко лбу и начали смотреть на нас с тем профессиональным интересом, с каким патологоанатомы, вероятно, смотрят на редкий случай.
Меня тем временем подтянуло к Славе так близко, что я почувствовала и его руку у себя на талии, и запах его парфюма, и то неловкое человеческое тепло, которое совершенно неуместно в ситуации, когда ты, во-первых, замужем, во-вторых, почти падаешь, а в-третьих, уже понимаешь, что твоя юбка решила принять в этом представлении самостоятельное участие и живёт теперь без моей задници, своей, куда более смелой жизнью.
Семёновна с удовольствием протянула:
— О-о-ой…
Петровна мгновенно включилась:
— Она что, без трусов?
Слава, чуть наклонившись ко мне, тихо, почти деликатно:
— Люда… вы без трусов?
— Я в трусах! — заорала я, защищая не только себя, но и честь текстиля.
С балкона Паша не выдержал:
— Тогда почему я их не вижу, Люда?! Вот я в трусах!
Семёновна перекрестилась:
— Срам-то какой…
Петровна тут же добавила:
— А я говорила, что наша Людка — проститутка.
Слава, уже явно начиная получать удовольствие от происходящего:
— То есть… вы отдаётесь за деньги?
— Кажется, сегодня начну, — сказала я.
— Видела я тебя, Людка, — оживилась Петровна, — как ты тут с хахалем целовалась!
Паша с балкона:
— С каким ещё хахалем?!
— Да с тобой же, Паш, — сказала я. — Иди лучше помоги!
— Не могу, — крикнул он честно, — я же в трусах!
— А я в стрингах! — заорала я.
Семёновна растерялась:
— Людка… так ты что ж, стринги напялила, а про трусы забыла?
Слава, как единственный человек, у которого ещё оставалась тень ответственности, снял шляпу и аккуратно прикрыл мне зад, с таким видом, будто мы не во дворе, а на вручении премии за лучший позор года.
— Эй, братан! — взвился Паша. — Ты куда шляпу моей жене суёшь?!
— Убрать? — спросил Слава.
Из кустов неожиданно подал голос Кузьмич:
— Довели страну… убирай на хрен.
— Не убирайте, — попросила я, к этому моменту шляпа была последней линией обороны.
С детской площадки футбольная команда хором:
— У-би-рай! У-би-рай!
Паша, окончательно потеряв веру:
— Люда, ты правда в трусах?!
Петровна повернулась к нему:
— Паш, ты где их видишь? Хочешь, я тебе покажу, как выглядят трусы?
Семёновна с ужасом:
— Воздержись, Петровна…
Петровна:
— А чего воздержись? Если Пашка сомневается глядя на голый зад. Тут кажись надобно наглядныя пособия, лекцию прочитать.
Слава, всё ещё держа шляпу на стратегически важном участке, тихо спросил:
— Может, всё-таки попробуем распутаться?
— Пробуйте. Мне уже не выпутаться, — сказала я честно.
Паша с балкона:
— Люд, я сейчас спущусь!
— Не спускайся! — зло закричала я. — Ты же трусах!
— Оденусь! — крикнул он.
Кузьмич из кустов философски:
— Поздно одеваться, просрали Союз.
В этот момент Сливка, до этого державшаяся с достоинством, рванула по новой траектории. Дуся, естественно, поддержала инициативу.
Поводки натянулись, мы синхронно сделали шаг друг к другу и столкнулись лбами с тем звуком, который обычно сопровождает неудачные решения и браки по расчёту.
— Извините, — сказал он.
— Это уже не извиняется, — ответила я.
С балкона Паша:
— Люда! Он тебя целует?!
— И бьёт! — закричала я.
Семёновна, задумчиво:
— Эх Людка, Людка, … хорошо, хоть мать не дожила…
Петровна:
— Говорила же. Проститутка.
Слава
