15.
27 июля 1980 г. Москва.
Обычная «хрущебная» двухкомнатная квартира «распашонка». Все, как у всех – телевизор, холодильник, стиральная машина – словом, все, что нужно для более-менее нормальной жизни. Вот чего действительно много, так это книг. Они повсюду, куда ни кинь глаз. Бессистемно и навалом.
Глеб пришел с работы уже к позднему вечеру. Он теперь прорабом на стройке, еще немного колымит на ремонтах квартир. Уходит рано, иногда и на целые сутки. Несмотря на вечер, жара в Москве невообразимая, асфальт под ногами плывет, дышать нечем.
Открыл дверь своим ключом и с порога потянул носом. Кажется, ужина сегодня не предвидится. Скинул туфли, надел шлепанцы. И только тогда позвал
- Полина, ты дома?
Из своей комнаты выглянула Полина. Лицо заплаканное и опухшее.
- Я здесь. Иди, мой руки и за стол. Окрошка сегодня.
- Окрошка в такую жару, то, что надо. Что с тобой? Откуда сырость на лице?
- Потом… все после. Иди, мой руки. А еще лучше, душ прими, от тебя как от козла…
- Извиняйте, сеньорита, жара-с.
Уже стоя под душем, чуть не кричал на кухню
- Представляешь, что на проспекте творится? Оцепили все. Пришлось до Рижского топать, в подземный переход нырять. Скорее бы эта Олимпиада закончилась. У тебя неприятности? Или опять Высоцкого слушала?
Не получив ответа, дальше полоскался молча.
Кухня шестиметровая. Тесновато, но для двоих сойдет.
Только принялся за окрошку, как вошла на кухню Полина с большой стопкой толстых старых тетрадей. Аккуратно положила на край стола и села на табуретку.
- Отец, это все, правда?
Глеб отложил ложку, отодвинул тарелку. И тут же потянулся за сигаретами.
- Где взяла?
- Там, где ты их запрятал. Полезла на антресоль, старые коньки искала…
- Читала?
У Полины губы задрожали.
- Скажи, что все это ты придумал. Нафантазировал. Что ничего такого… в конце концов, соври что-нибудь, я поверю.
- Поля, ты уже взрослая девушка. За восемь лет я тебе ни разу не солгал.
- Но этого не может быть. Это противоестественно природе человека.
- Наверно, так оно и есть. Но я к этому давно привык. Очень давно.
- И что теперь будет?
- Ничего. Сейчас я доем твою чудную окрошку, и будем смотреть олимпиаду. Что у тебя с работой?
- Почему мы постоянно занимаемся только моими проблемами? Мы сейчас говорим о тебе.
- Хотя бы потому, что у тебя вся жизнь впереди, а со мной все ясно. Я проживу еще достаточно долго и умру через неполных тридцать два года. Давай не создавать с этим проблем.
- Почему ты никогда мне не рассказывал?..
- О чем?
- О себе.
- Это что-нибудь изменило бы? Нет. А жалости мне не надо. Я повторяю, я уже привык к мысли, что меня, как и каждого, ныне живущего, когда-нибудь не станет.
- Но не таким же образом!
- Не заводись. Какая разница? Откуда пришел, туда и вернусь.
- Но…
- И давай не будем об этом больше.
- Нет, мы будем об этом. Будем! Будем… в конце концов я люблю тебя.
- Я тебя тоже люблю.
- Ты просто ненормальный. Вот уже восемь лет я тебя люблю… как мужчину. Ты это понимаешь?
- Черт возьми! Что же это такое делается? Все мои женщины за эти сто лет сами, первые признавались мне в любви. Вот это действительно ненормально!
- Я надеюсь, что я буду последняя.
- Ты мне дочь.
- Приемная. Так что инцеста не будет.
- Так ты еще и в кровать меня хочешь затащить? Только этого не хватало. Вокруг тебя так много молодых людей…
- Ты соображаешь, что ты говоришь? Плевать я хотела на… я посчитала уже - через семь лет, если на то пошло, я стану старше тебя. Нас и теперь на улице считают идеальной парой.
- Это кто же считает?
- Все!
- Я не готов к такому развитию событий. И потом…
- Что будет потом, мы обсудим после…
- Нет, ты представляешь? Через двадцать лет, тебе придется мне сопли подтирать.
- Это все равно так и будет.
- Не все равно. Через пару лет, я хотел…
- Свалить от меня? Ты хотел меня бросить? Меня?
- Ты уже взрослая и можешь…
- Надо будет, то я, и пеленки твоим менять буду. Понял?
- Не ори!
- Я не ору.
- Вот и не ори… черт! Эти импортные сигареты сами так быстро сгорают. Пальцы обжег.
- Брось ты ее. Доедай окрошку. Да и я с тобой еще раз поужинаю.
- Пожалуй. Напрасно ты прочла… да и я, старый дурак, давно нужно было сжечь эти дневники.
- Это ничего бы не изменило. Я решила давно… еще тогда, в ботаническом саду.
- Когда обращалась ко мне с непристойными предложениями…
- Я этого не помню. Я помню только, что сразу втрескалась в тебя.
- Это ты придумываешь…
- И я тогда решила, что вот вырасту, стану достойна и…
- Не продолжай даже. Это я уже проходил.
- Скажи, Полину Александровну ты как называл?
- Так и называл.
- Врешь, сукин сын. Я же читала дневники, письма. Ты называл ее Поленька. Почему ты меня так ни разу…
- Потому.
- Не уходи от ответа. Ты меня в дочери взял только потому, что меня так же зовут, как ее?
- Может быть…
- Все. Хватит курить одну за другой. Потом ты мне про нее все расскажешь. Я хочу быть похожей…
- Ты другая.
- Расскажешь, почему вы в двадцать втором расстались. Только потом… завтра. А сейчас, я прошу тебя очень. Назови меня, как ее. Поленькой назови? Ну!..
- Поленька.
Голубым пятном мерцает экран телевизора. Лень вставать и выключать. За окном сереет рассвет. Дверь на балкон настежь, но только теперь ранним утром стало свежо. Узкая холостяцкая кровать тесновата для двоих. Полина, уткнувшись носом в плечо Глеба, посапывает. Ужасно хочется курить. Стараясь не разбудить, потянулся к тумбочке. Все же разбудил.
- Спи, спи, Поленька. Еще рано. Я на минутку встану.
- Который час?
- Возле шести… у тебя на сегодня какие планы?
- Свободна. Позже расскажу. Тебе на работу?
- Позвоню, возьму отгул.
Глеб вышел на кухню, покурил у открытой форточки, открыл холодильник, достал бутылку молока, прямо из горлышка напился и вернулся в комнату. Полина лежала, закинув простыню в кресло. Глеб невольно залюбовался
- Знаешь, ты сейчас на «Венеру» Боттичелли похожа.
- Ты тоже… дядька… ничего. Это здорово, что я тебя тогда закадрила. Правда, ты еще страшно затабуирован и закомплексован.
- Это ты у Фрейда вычитала? В Советском Союзе секса нет, а есть только…
- Разврат и аморалка. И дети берутся только по решению очередной
