Дорога обратно заняла у него больше времени. Он шёл не спеша, зная, что все уже давно легли спать и что никто не заметит его отсутствия и прихода. Снег скрипел под ногами, делая прогулку ещё более успокаивающей.
Все странные дела концентрировались вокруг Содалис, как будто она была самым настоящим магнитом для них. Именно вокруг Саблет крутилось всё и все. Она была центром интриг и борьбы.
Только вот центр явно был неисправен. Виктор уже понял по рассказам самой Саблет, что та сломана. Центр, который имеет проблемы с самообладанием, у которого просыпаются кровожадность и неукротимое стремление разрушать, в конце концов, заряжает зависимые нити вокруг себя такой же энергией. Виктор сам чувствовал, как сама ткань реальности вокруг Содалис истончается, трещит по швам под напором её внутренней бури. Она была одновременно и жертвой, и источником этой разрушительной силы. Её попытки контролировать себя, сдерживать то, что горело внутри, лишь подстёгивали хаос, вырывающийся наружу, словно дикий зверь из клетки. Каждый такой прорыв оставлял за собой шрам на душе Капитана и на судьбах тех, кто был рядом.
Виктор понимал: это не просто психологические проблемы, нанесённые Лордом, а нечто куда более тёмное, что дремало в глубинах её существа ещё до появления в её жизни того странного человека. Именно это когда-то разглядел в Саблет Лорд, именно это заставило его обратить на неё внимание. И это «что-то», пробуждённое обстоятельствами, которые никто из близких Содалис не мог предвидеть, теперь жаждало полного и безоговорочного господства над её разумом.
Сейчас Саблет опасна, ведь это тёмное вырывается наружу, поглощая то, что рядом. Оно ненасытно, оно хочет больше и больше. И Капитан ему это даёт: даёт напитаться, чтобы... А чтобы что? Что будет потом, когда оно успокоится, когда в подпитке не будет надобности? Этого Виктор не знал, но вскоре, кажется, узнает.
Поместье, как и ожидалось, уснуло. Виктор, даже не скрываясь, прошёл к окну, которое оставил чуть приоткрытым, дабы не тревожить ничей сон. Забравшись в помещение и плотно прикрыв дверь, он уже собрался пойти спать, но его грубо схватили за плечо и утащили в сторону, зажав рот.
Молодой человек пытался выбраться, но хватка нападавшего была на удивление сильна. Виктор уже успел попрощаться с жизнью, когда рухнул на пол, а позади него зажглась свеча.
— Тебя не учили, что шпионить нехорошо, граф Виктор. Расположение Саблет не даёт тебе права расхаживать шпионом по округе. Чего ты добиваешься? Ты на кого-то работаешь?
— Погоди, Одри. Не нервничай, — успокаивал другой голос. — А тебя, действительно, что туда понесло? Лёгкие решил убить? Или пулю в лоб получить?
— Арчер? — глупо переспросил Виктор, щурясь от света.
— А ты кого хотел увидеть? Чёрта? Ну, зачем здесь? — он скрестил руки на груди.
— Я сидел на подоконнике, а потом увидел, вернее, услышал Её Величество, а потом…
— Пошёл за нами к железной двери и в лес. И всё видел, — Блэр-Одри уже не была раздражена. Правда подействовала на неё положительно. — Причём всё, что тебе не должно было видеть.
— Я не видел Арчера…
— Ты думал, Одри идёт без сопровождения? Я был в засаде, юный следопыт!
— Я ничего не хотел… просто… — Виктор уже конкретно стушевался.
— Холодный интерес, — королева смотрела на него задумчивым взглядом. — Идёмте. Я всё расскажу.
Молодой человек встал с пола. Он был готов к чему угодно, даже к казни, но такого поворота событий не ожидал. Неужели сейчас всё прояснится?
Они зашли в первую попавшуюся комнату. Блэр-Одри закрыла дверь на ключ.
— Ты ведь знаешь историю Саблет? Знаешь, что она не всегда была такой? — королева указала на портрет Капитана, висевший на стене. Виктор кивнул. — Значит, ты знаешь и про него?
Несмотря на то, что она не назвала имени, он немедленно понял, о ком идёт речь. В голове начала складываться картинка, но она всё ещё не прояснялась.
— Это был Лорд? На поляне? — спросил Виктор.
— Да. Это был Лорд, — она присела в ближайшее кресло.
— Но ведь Саблет сказала, что его никто не видел? Как вы смогли его найти? Или она вас познакомила?
— Не так быстро. Я расскажу, — Её Величество перевела взгляд на окно, из которого лился сверкающий лунный свет. — Клянись, что не расскажешь никому. Даже Капитану.
— Клянусь.
...
Саблет не было уже третью неделю. Никто ничего не видел, никто ничего не знал. Даже самые известные уличные проныры и шалопаи, те, что всегда и всё знали, не видели, куда она уходила. Саблет Содалис просто исчезла, растворилась в воздухе, будто её никогда и не существовало. Её не было нигде.
Многие говорили, что её уже нет в живых, что её могли отловить и казнить. Среди тех же проныр и шалопаев поползли слухи о жестоких расправах, о тайных тюрьмах, о бесследном исчезновении тех, кто слишком много знал или слишком ярко светил. Но Блэр-Одри понимала, нет, она чувствовала всем своим существом, что Саблет жива. Эта уверенность была такой же осязаемой, как солнце на коже, как ветер в волосах. Она была жива. Только вот осталось её найти, что оказалось задачей, граничащей с невозможным.
Блэр-Одри бродила по этим улицам, вглядываясь в тени, вслушиваясь в шёпот толпы, пытаясь уловить хоть малейший след, хоть отзвук присутствия пропавшей подруги. Она знала, что время играет против них. И чем дольше Саблет оставалась в неизвестности, тем меньше шансов было вернуть её невредимой.
Теперь время, которое не занималось подготовкой планов, раздачей листовок и проведением советов, было занято хождением по переулкам, посещением самых сомнительных заведений, разговорами с пьяницами, которые, порой, двух слов связать не могли. Блэр-Одри увидела за это время столько грязи, нищеты и убожества, сколько не видела за всю свою жизнь. Однако нигде Содалис не было, а значит, шансы, что она выжила, сокращались стремительно.
Не добавляли оптимизма и сундуки с деньгами, которые были оставлены в ночь пропажи Саблет. Блэр-Одри досконально их изучила и обнаружила на деревянном дне странный символ, который перерисовала на бумажку. Её тактика сменилась: она больше не искала «такую-то и такую-то», она показывала листок с нарисованным символом и спрашивала, не знает ли кто, что это означает. Однако никто не знал. Все видели этот знак впервые и удивлённо смотрели на взволнованную девушку.
После очередной бессонной ночи, наполненной беготнёй по загаженным пабам, Блэр-Одри возвращалась в их с товарищами комнату. Утренний город ещё спал, укутанный в предрассветную темноту и зябкую прохладу. Ноги, стёртые в мозоли от бесконечной ходьбы, пульсировали тупой болью. Под глазами, Блэр-Одри была уверена, залегли почти чёрные круги – верные спутники её отчаяния. Платье, некогда, видимо, бывшее приличным, теперь больше состояло из грубых заплаток, чем из родной ткани. Оно было порвано: очередная погоня, очередной побег из «тухлого» заведения, где её заметили, или где она попыталась выведать хоть какую-то информацию, закончились тем, что она зацепилась за острый крюк какой-то неприметной двери. Она устала. Устала физически, морально, эмоционально. И ей невероятно хотелось плакать – не просто всхлипнуть, а разрыдаться так, чтобы все накопившиеся горести, страхи и разочарования вырвались наружу. Сил не было ни на что, а поиски Саблет вообще не продвинулись ни на шаг.
Она хотела спать. Но ей пока не суждено было почувствовать облегчение от отдыха. Мысли о Саблет, о её безмятежном смехе, о её огненных глазах не давали покоя. Где она? Жива ли? И что, если её не найти, что тогда? Хотелось лечь и всё время лежать, иногда давая волю слезам. Но она не могла. Не имела права. Слабость – это роскошь, которую она не могла себе позволить. Где-то там, возможно, в эти самые минуты, Саблет нуждалась в ней, нуждалась в силе, в помощи. И Блэр-Одри должна была её найти. Даже если придётся идти до самого края земли, даже если это будет стоить ей последней капли жизненных сил.
Иногда в самые тяжёлые минуты легче идти ради кого-то, не ради себя. Легче идти в тяжёлый бой, если знаешь, что за спиной осталось то, что тебе дорого. Если понимаешь, что, если не будешь биться до последнего, то не будет этого самого дорогого. Если знаешь, что оно будет уничтожено, растоптано, что оно будет страдать. Именно в такие моменты открывается уже даже не второе дыхание, открывается некая внутренняя сила, которая доселе скрывалась где-то глубоко-глубоко. И через раны, нанесённые в битве, оно выходит из пещер сознания, разливается по венам, течёт вместе с кровью к сердцу, где разжигается ещё сильнее, давая силу, чтобы встать и идти дальше. Эта сила – неистовая, необузданная, но при этом удивительно точная. Она пробуждает от оцепенения, изгоняет страх, заставляет мозг работать с невероятной скоростью, просчитывая каждый шаг, каждое движение. Это не просто физическая выносливость, это нечто большее – духовный стержень, который не позволяет сломаться под гнётом обстоятельств. Когда цель ясна, а ставки высоки, человек способен на подвиги, о которых раньше и помыслить не мог. Он становится воином, защитником, готовым принести себя в жертву ради спасения того, что ему дороже всего на свете.
Это великое знание – знание о том, ради чего стоит жить и умирать. Оно наполняет существование смыслом, даже когда всё вокруг кажется безнадежным. Оно превращает слабого человека в героя, а обыденное существование – в эпопею. И когда битва, сколько бы она ни длилась, наконец, завершается, остаётся не только опустошение от пережитого, но и тихое удовлетворение от того, что всё было не зря. Сила, рождённая из любви и самоотречения, остаётся навсегда, меняя человека до неузнаваемости, делая его сильнее, мудрее и, парадоксальным образом, добрее.
Именно это чувство, это знание не давало Блэр-Одри опустить руки. Именно благодаря ему она до сих пор ходила с засаленным листком бумаги в руке, рискуя собственным здоровьем, а подчас и жизнью. Она продолжит бороться до последней капли жизни в её теле.
Она шла, понурив голову и полностью погрузившись в собственные размышления, поэтому не сразу почувствовала руку на своём плече, а когда обратила на это внимание, резко обернулась. Перед ней стояла старушка в лохмотьях, сотканных из таких же грубых заплаток, как и её собственное платье. На плечах покоилась потрёпанная шерстяная шаль, а голову покрывала косынка, к которой был пришит бронзовый жетон, тускло поблёскивающий в слабом свете. В её сморщенных руках покоилась небольшая тросточка, увенчанная искусно вырезанной фигуркой ворона, что придавало ей зловещий, но в то же время завораживающий вид. Несколько прядей некогда роскошных, спутанных теперь волос выбились из-под косынки и обрамляли её измождённое, но всё ещё выразительное лицо.
Трость с вороном мягко стукнула по каменным плитам, нарушив тишину. Это был тихий, но
