Исчерпывающе?
- Вполне. Но фронт уже почти в Германии.
- Кому-то нужно быть и в таком тихом местечке. У вас я временно комендантом.
- Я рада, что в этом тихом месте оказались именно вы. Через двадцать минут жду вас внизу в столовой.
- Как раз столько, сколько мне нужно, чтобы привести себя в порядок и… примите мои поздравления, пани Кристина.
- Поздравления приняты. Приходите…
Двадцать минут пролетели как одно мгновение. Валера успел побриться, и после некоторых колебаний нацепил все свои ордена и медали. Про себя при этом промямлил, крайне не доверяя собственным словам – «ну… чтобы были… только для этого, ни для чего больше…». Вот тут как раз пригодилось зеркало. Впервые за долгое время он долго рассматривал себя почти целиком. Остался собой доволен, только в последнее мгновение чуть было не поснимал свои «цацки». Но махнул рукой своему отражению, шумно выдохнул и отправился на «званный ужин… быть может, при свечах».
- Не смотрите так подозрительно, это всего лишь салат из спаржи. Правда здесь белая спаржа не произрастает, но мне так больше по вкусу здешняя зеленая. Ешьте, не отравитесь. И кролик еще три часа назад бегал. Кухарка из меня плохая, а поэтому я буду все время рассказывать. Возражений нет? Ну, вот и славно. Кроме того, что я плохая кухарка, я еще и плохая католичка, а вы, если я не ошибаюсь, скорее всего, атеист, а потому ужин наш начнется без молитвы. Так что приятного вам аппетита.
Прошу прощения, но вам придется разлить вино, это все-таки прерогатива мужчины. Благодарю. У моего мужа был не плохой вкус на вина и есть еще небольшой запас в подвале, так что без церемоний, когда захотите… А тост в мою честь разрешаю сидя. Ну, как вам будет угодно. С каждым годом становится все менее приятно слушать дифирамбы… годы идут. Но к вашему тосту это не относится. Я слушаю, ну же…
Валера даже сам себе очень удивился – обычно за словами он в карман не совался, а тут… как-то вдруг замялся, несколько раз откашлялся и что-то, как ему самому показалось банальное, пролепетал.
- Тост принят, благодарю. Итак. Для начала… под салат, очень коротко о моем роде, который, как это ни печально, но по всей вероятности на мне и закончится. Я последний его представитель, к тому же женщина и ко всему прочему… детей у меня точно не будет. Неизвестно за какие заслуги польский король Станислав Лещинский в 1734 году пожаловал шляхтичу Стефану Свенцицкому вот эти самые земли, но всего лишь через двести лет 25 сентября 1939 года, в дом в Варшаве, где в то время жили мой отец, мачеха и две сестры попала немецкая бомба. Никто не выжил. Сгорело много документов, в том числе и дарственная грамота. Я не очень хорошо знаю историю рода, но смею предположить, что заслуги эти были каким-то образом связаны с избранием короля на трон. Хотя бы потому, что Свенцицкие были в родстве с Потоцкими, а те в свою очередь инициировали…
Пожалуйста, не смотрите дикарем на полный комплект столовых приборов, относитесь к этому серебру как к театральному реквизиту – ешься, как хотите, хотя бы руками. Это вас не компрометирует.
С середины прошлого века мы жили в России. Моя мать умерла, когда мне было восемь. Отец женился через три года и от второго брака у меня были две сводных сестры. Отец по службе в министерстве иностранных дел в Петербурге имел большой чин, а посему в девять меня отдали в Смольный институт благородных девиц на полный пансион. Правда, окончила я курс в 1919 году уже в Сербии, куда после октябрьского переворота через Черкасск переехал институт. Окончила с шифром, чему немало гордилась. Что это такое? Видите ли, по окончании института шесть лучших выпускниц получали «шифр» — золотой вензель в виде инициала императрицы Екатерины II, который носили на белом банте с золотыми полосками. По традиции на выпускном публичном экзамене смолянок присутствовал император и члены его семьи, но в девятнадцатом, сами понимаете, большевики их уже расстреляли. Вот такая история.
Мне еще немного налейте. Выпьем за окончание войны, за вашу победу, за Алексея… и… ешьте пожалуйста, на меня не смотрите, я очень мало ем.
Дальше… В 1920 году с очень большими сложностями мне удалось поступить на медицинский факультет в Берлинский университет. Тот самый, что с 1928 года официально называется Университетом Фридриха Вильгельма. Нас, девушек в то время на курсе было всего три человека и относились к нам, мягко говоря, неважно. А ко мне, как к польке особенно. Через два года у меня случился страстный роман с немцем, студентом первого факультета математики и естественных наук. Еще через год он стал моим мужем и самым, наверно, молодым преподавателем биологии на том же факультете.
Мой отец считал себя патриотом и равно ненавидел как швабов, так и русских, хотя и вынужден был… как он сам выражался, пресмыкаться перед теми и другими, поскольку состояние семьи после отъезда из России все более ухудшалось, пока, наконец, у нас не осталось ничего кроме вот этого поместья с единственным доходом от льняного поля…
Да, курить за столом не возбраняется. Сейчас я подам… как вам будет угодно, пепельница там, на каминной полке… чуть позже я попрошу его разжечь. Да, это мои бедные сестрички с отцом. Фото было сделано в их последний приезд сюда. Кажется в тридцать восьмом. У отца уже тогда прогрессировал паралич, так что он на фото в коляске… Нет, я была здесь только в детстве и вот теперь с ноября сорок первого… Знаете, если вас не затруднит, то и я, пожалуй, закурила бы с вами. Благодарю вас… какие у вас крепкие папиросы. «Беломорканал»? Скажите, до войны я читала в газетах в Германии, что этот канал строили политзаключенные? Нет, если это военная тайна или по соображениям политическим м… не совсем корректно, можно не отвечать на этот по сути дела праздный вопрос.
Вернемся к воспоминаниям? Как я уже говорила, отец ненавидел швабов, а потому мой брак был встречен им с проклятиями. До конца своих дней он так и не простил меня… отказав в наследстве и какой-либо помощи. Я же была молода, была влюблена страстно и буквально боготворила своего супруга, прощая ему многое. Даже то, что совсем не нужно было прощать. Быть может, тогда судьба повернулась бы ко мне другим боком. Но нам не дано знать будущее…
Через год, после свадьбы, мне пришлось уйти из университета, поскольку у мужа начались неприятности из-за меня. Так что далее я занималась самообразованием. Много читала, посещала разные лекции, курсы. И все было бы не так уж и плохо, но моему мужу вздумалось вступить в национал-социалистическую партию. Это была его роковая ошибка. И, конечно же, как член этой партии он оказался во главе позорного деяния - сожжении книг 10 мая 1933 года на площади перед университетом. Будто какой-то морок нашел на него. Это было ужасно. Я помню, как он пришел тогда домой с горящими глазами на закопченном лице. Он явно был не в себе, словно какой демон вселился в него. Это был первый признак его психического заболевания, которое должно было завершиться трагически. Но тогда я этого еще не понимала… тогда же у нас произошла страшная ссора и с того дня мы стали спать в отдельных комнатах… но я еще на что-то надеялась. Надеялась даже тогда, когда он появился в форме офицера верхмата. При этом он оставался в университете, вел научную работу, в которую меня перестал посвящать… мы почти перестали общаться. Надеялась и тогда, когда началась война, и немцы оккупировали Польшу. Как офицера его летом 1940 года направили в Нижнюю Селезию заместителем начальника концлагеря для военнопленных. Где-то в районе села Гросс-Розен. Мне же он снял квартиру в Кракове. Виделись мы не часто, приезжал он обычно на день-два. И если в первые часы меж нами была ставшая привычной отчужденность, то потом, обычно, выпив водки, он начинал с каким-то бешеным восторгом рассказывать о своих научных открытиях, об опытах, экспериментах. Звал меня с собой ассистировать ему…
Я же все больше и больше его боялась, понимая, что с ним происходит нечто страшное. И в то же время только и ждала, чтобы он поскорее снова уехал. Это была уже моя ошибка – мне нельзя было оставлять все на самотек. И я поплатилась за это сторицею…
Чай, кофе? Правда, кофе у меня из цикория, но чай настоящий, еще довоенный, тоже обнаружила в здешних закромах. Ну, позже, так позже. Тогда налейте мне еще полбокала вина. Мне осталось немного вам поведать. Если только я вас не утомила своим рассказом. Кстати, если хотите чего-нибудь покрепче, то водки и коньяка не могу предложить, но есть спирт медицинский… как хотите…
Как это все произошло? Как мы оказались в этом поместье? Да еще и не одни…
Это случилось осенью сорок первого. Срочно нужна была его подпись на документе, в котором он подтверждает, что его жена полька и принадлежит роду Свенцицких. Это нужно было, чтобы при отсутствии других бумаг как-то узаконить собственность этого имения. Мне сделали пропуск, и я поехала в Гросс-Розен. Лучше бы я этого не делала.
Я не знала, я даже не могла предположить, что такое возможно. Я представляла себе концлагерь для военнопленных чем-то вроде… не важно это. То, что я увидела, было ужасно и отвратительно. Эти бараки за колючей проволокой… но и это еще не было самое страшное. Самое страшное – я узнала, что мой муж проводит свои биологические исследования, опыты на узниках этого лагеря. И там были не только пленные солдаты, там были гражданские лица, женщины… и даже дети…
Простите , я и теперь не могу удержаться от этих слез… благодарю, вино хоть как-то помогает заглушить… Ну, все, все, я успокоилась и могу продолжить.
Когда я все это узнала… да, в первую же ночь у нас был разговор. Собственно говорила только я. Я долго говорила тогда. А он… он, как это ни странно, не прерывал меня, слушал. Уже в день моего приезда он
