выглядел подавленным и усталым. Мне кажется, уже тогда это с ним началось. Начались первые попытки самоанализа. Я же только смогла показать ему то, во что он превратился, нарушив все возможные границы гуманности, морали. И он… он, мне так кажется, понял. Понял и сам ужаснулся. А ужаснувшись, попытался спрятаться. Спрятаться вглубь самого себя…
Я не хочу вспоминать подробно события той ночи. Скажу только, что на следующий день он подал рапорт об отставке по состоянию здоровья… как, впрочем, на самом деле и было. Его уволили через три дня с хорошей пенсией и даже наградили железным крестом за заслуги перед рейхом. Также разрешили по его настоятельной просьбе забрать с собой пациентку, с которой он долгое время… работал. У меня нет фактов, что она была его любовницей. Скорее всего, здесь другое – она… как бы это выразить поточнее… с какого-то момента стала для него олицетворением его преступления и нужна была ему как постоянное напоминание об этом преступлении.
Мы приехали сюда. У меня еще теплилась надежда вылечить его душу. Но вероятно для этого ни у него, ни у меня не было сил. Его шизофрения… а это именно она и случилась, прогрессировала, он всего начал бояться, в первую очередь себя самого. Отсюда это нелепое минирование поля и почти ежедневное хождение по нему. И это продолжалось бы долго, но… смерть развязала эти путы…
Еще вина, я сегодня хотела бы напиться, но вряд ли смогу…
Да, вы уже заметили и почувствовали. Да, это молодая женщина, вы уже не раз чувствовали ее присутствие. Она очень замкнута и пуглива. Вы ее увидите, когда она к вам немного привыкнет. Кстати, она сейчас сидит с Алексеем. Она очень хорошо справляется с ролью медсестры. У нее, вероятно, после всех «опытов» моего бывшего полная потеря памяти и речи. Полная амнезия. Но все понимает и старается быть полезной. Могу предположить, что она немка… но иногда вдруг очень хорошо понимает по-русски… так мне, по крайней мере, кажется.
Вот и все. Извините, у меня разболелась голова и как это ни прискорбно, но придется нам обойтись без десерта. Быть может, это прозвучит глупо, но еще сегодня днем я думала предложить вам в качестве десерта… себя. В романтической обстановке, у горящего камина… при свечах. Но я думаю, что теперь, после моего рассказа вы бы и сами отказались от такого продолжения ужина. Тем более после признания, которое вы сейчас от меня услышите.
Все считают, что мой муж, Маркус Хартманн повесился. Это не так. Это я его застрелила… по его просьбе.
***
Медленное всплытие с большой давящей на грудь глубины. В начале, небольшое чуть колышущееся серое пятнышко где-то высоко вверху. Постепенно приближаясь, оно начинает розоветь и дробиться на несколько расплывчатых пульсирующих островков. Еще через какое-то время становится легче дышать, и все пространство заполняется бледно-красным светом, перечеркнутым более яркими нитями. И наконец…
Алешка открыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. Перед глазами заплясали белые звездочки, зигзаги. А на лоб легло что-то теплое, такое с детства до боли знакомое, что захотелось вдруг громко позвать «мама». Но губы не захотели слушаться, к горлу подкатил комок, а из уголка правого глаза сквозь закрытое веко просочилась слеза и стала медленно сползать к уху.
Медленно, очень медленно возвращалось к нему сознание. Он, то всплывал на поверхность, то снова куда-то уносился течением. Но всякий раз, когда ему удавалось приоткрыть глаза, раз за разом он видел по-монашески, по самые брови укутанное в черный платок худое лицо и очень знакомые глаза. И потом, где-то между сном и явью яростно пытался вспомнить. Вспомнить имя той, чьи глаза он видел, чьи руки ощущал на себе. Ему казалось, что как только он вспомнит имя, то тут же непременно должно будет что-то произойти очень важное…
И он вдруг вспомнил ее смех, голос, говорящий слова из той, немыслимо далекой жизни. «Вон на западе еще видна бледная луна. А вот и первый лучик солнца. Соединилось… Тебя, Алешечка, ждет слава… Алешечка, ждет слава… Алешечка… слава… слава».
Алешка открыл глаза и медленно выдохнул из себя – Леля…
