показались белые крыши деревни Макаринино, покрытые шифером. Пологий песчаный берег, добротные дома с палисадниками – все вытянулось в одну улицу, по которой проходила автомобильная трасса. Мы мягко и легко уткнулись носом лодки в песчаный берег. Стаи уток и гусей разбегались под нашими ногами. Дичи здесь было много: домашние утки и гуси, прилетевшие к друзьям в гости покормиться. Как разбирались с этой дичью хозяева – только им известно. Мы шли за Михалычем по деревне, здоровались с редкими прохожими. Михалыч предупредил: «Здесь давно коммунизм, поэтому все оставим в лодке – никто не тронет».
Мы пришли. Хороший добротный дом, пристроенные сени. Двор широкий и раздольный. Баня, беседка возле бани, в конце двора – хозяйственные постройки, хрюкает свинья, блеет овца, а птица и тут шныряет под ногами. Что и говорить, все добротно сработано, крепко.
Нас встретила женщина средних лет, не молодая, но еще совсем не старая. Лицо ее дышало здоровьем, был виден на щеках румянец. Из-под повязанного белого платка впереди у лба выбилась чуть заметная прядь седых волос
Она была светлого лица, что у нас на берегу Байкала редкость: все мы тут обветренные и закопченные. Ясные и светлые глаза ее синего цвета по всем приметам говорили, какая она в прошлом была красавица, да и теперь ещё можно любоваться ею. Она была ещё стройна, хотя была старше своего брата Михалыча на три года.
– Здравствуйте! Проходите, гости дорогие! – сказала она нам.
Она подошла к Михалычу, они обнялись и расцеловались.
– Сестра моя, знакомьтесь, – Лида!
Мы представились, добавив почему-то, что сослуживцы Михалыча.
– Проходите, гости дорогие!
Минуя ограду, мы вошли. Дом был большой: просторная кухня, раздельные комнаты, зал, застеленный домоткаными дорожками. В доме – спасительная прохлада и успокоительная тишина. Все, как надо: байкальский быт нам сродни. Мы сняли обувь и верхнюю одежду в сенях, и хозяйка повела нас в зал. Здесь мебель стояла на своих местах: комод, этажерка с книгами, сервант с хрустальной посудой, сундук, накрытый рисованным ковриком, и большая с блестящими набалдашниками кровать, над которой возвышался на стене персидский ковер с красными узорами. Подушки на кровати положены одна на другую стопкой, а сверху – прозрачная накидка. Кожаный диван с зеркалом, соратник эпохи культа личности, стоял в этом же зале. Напротив него – круглый стол под белой скатертью, уставленный аппетитными закусками.
Мы сели на кожаный старинный диван в ожидании хозяек, а Михалыч начал рассказывать, понижая свой голос: «Мужа у моей сестры давно уже нет. Полечка, племянница моя, маленькая еще была. Заломил медведь зятя моего. У Шаман-камня это было. Он бруснику собирал, брусники в тот год уродилось море. И медведь-то осенью не бросается на людей, да это была медведица, а пестунов ее местные мужики выловили для зоопарка в столицу нашей Бурятии. Её ранили, собаки её подрали, а двух медвежат притащили в деревню. Через неделю приехал с города покупатель и увез этих двух котят в железную клетку. Это летом было.
А осенью уже все и позабыли, что медведица мстить может, да еще как! Все так и думали: раненая, померла где-нибудь в тайге. Нет, друзья, мстить она начала: Сначала в деревне Адамово, женщину прямо загрызла, потом в Нестерехе охотника выследила и тоже порешила. Да, говорят, еще живого деревьями завалила, чтобы он умирал, мучился за ее детишек, хотя он не, причём был, но для неё человек – убийца.
Той осенью брусника особенно уродилась на косогорах: на них она раньше поспевает. Говорила сестра: «Не ходи, Степан, прошлогодней ягоды полно». – «Нет, пойду рябчиков постреляю». Ушел и не вернулся вечером, не вернулся и утром следующего дня. Созвали деревенских мужиков-охотников, собак взяли, недалеко и нашли всего разорванного, кровью истекшего. Так же змеюка завалила его валежником. Стали обследовать: ружье лежит, два патрона в стволах стреляные. Значить, он стрелял в неё, да дробью – что ей от этого выстрела будет? Собаки взяли след, мы за ними. Километра через два лежит у ручья, только голову поднимает. Оказывается, успел Степан выстрелить дуплетом ей в живот, дробь кишки пробила. Раненый зверь лапой из себя кишки выдрал, рана серьезная. Знал Степан, куда стрелять, живот у зверя самое слабое место. Добили мужики эту несчастную мамашу-медведицу, а шкуру сняли и Лиде отдали на память. Да только Лида не могла на нее смотреть, лет пять, как я продал её на базаре».
Хозяйка на некоторое время покинула нас, наверно, прихорашивая Полину. Михалыч все рассказывал нам о сестре и племяннице.
– Полина уже выучилась и работает учительницей в районном центре в Баргузине. Живёт в общежитии, на выходные приезжает помочь матери.
Мы сидели на старинном диване и слушали Михалыча, когда в зал вошла молодая красивая девушка. Михалыч соскочил, с дивана, спотыкаясь, он протянул ласково руки:
– Полиночка, – повторял Михалыч и целовал её в щеки, – деточка, дядя с друзьями заехал вас проведать.
Она улыбнулась:
– Вчера только был. Мы и грибков с подвала не успели достать.
Дядя слегка сконфузился, но, не подав вида, начал разговор о картошке и помидорах. Потом спохватился, подвел Полю к нам, мы встали, протянув по очереди руки – знакомились.
– Очень приятно! – сказала она, внимательно нас рассматривая.
Потом она остановила свой взгляд на Игоре, она ему улыбалась…
«Проинструктировал Михалыч, – язвительно подумал я, – а все-таки жених он, чего злиться?»
Мы были почти ровесниками. Может быть, я чуть-чуть помладше, но на неё я смотрел как-то совсем по-другому, чем на девчонок, которых я знал.
А посмотреть было на что!
У неё были светло-зеленые глаза, тонкие изогнутые черные брови. Когда она улыбалась, ямочки на ее щеках делали овал её лица нежным. Я первый раз видел такие бантиком сложенные губки, что постеснялся грешных своих мыслей. Волосы её были каштанового цвета, пряди прикрывали нежный овал лица, а сзади заплетались в косу. Я невольно подумал – Олеся, героиня Куприна.
Меня вдруг прервал голос хозяйки Лидии Михайловны:
– Гости дорогие, прошу вас к столу!
Михалыч суетился, подставляя нам венские стулья, приговаривая:
– Отведаем угощения!
Стол ломился от яств: тут были жареная курица, котлеты в бульоне, маринованные опята, квашеная капуста, огурцы соленые и, конечно, царица стола картошка – картофельное пюре в большом разрисованном блюде. Не позабыла хозяйка и о запотевшей бутылочке «Столичной». Компот был налит в красивый графин.
Михалыч преобразился: он исполнял роль хозяина и тамады, командовал и разливал. Сыпал прибаутками, а где и повторял: «Ваш товар, наш купец», и все это выходило у него складно, без запинок и пауз.
Наконец когда все было разлито, наложено в наши тарелки, Михалыч поднялся с рюмкой в руке, провозгласил тост за хозяйку, за ее дочку, за бурятского бога Бурхана, но вдруг увидев, что у Игоря в рюмке налит компот, изменился в лице, посерев разом:
– Ты что, Полю с Лидочкой не уважаешь? Ты что, им зла желаешь?
За столом нависла тишина. С минуту мы приходили в себя, и я сказал:
– Михалыч, Игорю нельзя даже капли выпивать после болезни, ему врачи запретили.
Я думал, что на этом и кончатся все обиды, но хитрого тамаду понесло, он почему-то вспомнил армию, больных коней, которых обзывали «чаморошными», сословия и роды древних предков и добавил:
– Ты нас уважаешь?
Я видел, как бледнел и краснел Игорь, как на него смотрели тетя Лида и красавица Полина – они молчали…
– Ты что, Михалыч, – возражал я, – так мы не договаривались, тебе ясно было сказано: нельзя!
– Ничего не знаю. Может, на работе и нельзя, а здесь люди ждали, готовились!
Я даже почувствовал, как неловко было тете Лиде и Полине за брата и дядю – из-за такого пустяка он нес чепуху и создавал разлад за столом.
Желваки шевелились на скулах Игоря. Нам бы встать да уйти…
Вдруг Игорь поднял наполненную водкой рюмку и стоя выпил.
– Вот молодец, – одобрял Михалыч, наполняя Игорю вторую рюмку, – между первой и второй – промежуток небольшой, – сыпал он прибаутками.
Он снова начал наливать – третью. Игорь накрыл рюмку рукой.
– Нет, нет, дружок, Бог любит Троицу.
Мы и не заметили, как в его руках появилась вторая бутылка «Столичной». Разговор не клеился. Поговорили о погоде, о рыбалке, о заготовке дров на зиму. Михалыч опять завел разговор о купце и товаре, подмигивая то Поле, то Игорю, а иногда, всё путая, и мне. Водка начинала действовать, и я услышал вопрос Игоря:
– А у вас есть музыка?
Он взял бутылку, налил себе в рюмку, поднял и сказал:
– Ну что, выпьем, старая сволочь? Полину я унесу в тундру…
У Михалыча отвисла челюсть, он открыл рот, но не мог его закрыть ни с первого, ни со второго раза, – мычал только. Тётя Лида перекрестилась, а я понял: с Игорем происходит то, чего я не знал и не видел. Он наливал себе, запрокидывая голову, вливал рюмку за рюмкой в рот. Видя это, я отобрал у него бутылку. За столом царило сконфуженное молчание.
Он повернулся ко мне. В его глазах я не увидел прежнего Игоря, на меня смотрел дурак, похожий на разливающуюся реку, безумно топящую всё, что попадается на её пути.
– Ну, как я выгляжу? – спросил он, как будто были мы вдвоем за столом. Ему что-то мешало на лице, он взял и смял в кулаке несколько салфеток и стал растирать ими себе лицо. Я спросил:
– Игорь тебе плохо?
