12.
- Леля, ты меня слушаешь? Я тебе еще не рассказывал, как в средние века кочевые племена жуань-жуаны с пленными поступали? А поступали они с ними так же, как с тобой обошлись фашисты. И через сотни лет ничего не изменилось…
Алешке на минуту пришлось замолчать, чтобы стиснув зубы, проглотить подступивший к горлу комок, потом глубоко вдохнуть и шумно выдохнуть…
Продрогшее декабрьское солнце равнодушно взирает на пейзаж давно умершей осени. Почти месяц обмывались дождями, полоскались свирепыми ветрами голые стволы деревьев и кустов. Кажется, еще совсем недавно можно было любоваться разноцветьем ковра из опавших листьев, теперь побуревшего, морозом схваченного ломкой ледяной коркой, который глухо хрустит под ногами.
Вот только не придется больше Алешке хрустеть травным сухостоем, ворошить пласты мерзлой листвы – теперь его участь вот это раздолбаное инвалидное кресло, «восьмеристые» колеса которой полчаса назад оставили петляющий след от крыльца до кованых ворот. Ну, хорошо, пусть после войны будет другое, новенькое, блещущее никелированными частями, с хорошо надутыми шинами и даже быть может с ручным управлением – ничего это не изменит – ходить он все равно не сможет.
Нет, никакой особой жалости к себе по этому поводу он не испытывает. Вероятно, в первые несколько дней, как пришел в себя, отжалелся. Да и то когда рядом никого…
Но боль… глухая боль осталась. Не своя физическая боль в культях ног - она с каждым днем становится все глуше и привычней. Не за себя боль. Боль за бесконечно дорогого человека, который сейчас неподвижно стоит за его спиной. И если бы полчаса назад приказным тоном не велел бы одеться-обуться теплее, то теперь стояла бы босая да в одном платьице та, которую до войны он знал, как Лелю, которой бредил во сне все эти три года. Страшно признаться, но теперь от прежней Лели осталась лишь внешняя оболочка. Даже не поворачивая головы, слышит он ее дыхание и чувствует постоянную готовность придти на помощь. Вот именно эта готовность как раз и убивает Алешку больше всего…
- Так вот, эти самые жуань-жуаны отличались особой жестокостью. Предназначенному в рабство пленнику сбривали голову и надевали на неё шири — это такой кусок сырой шкуры с выйной части только что убитого верблюда. После этого ему связывали руки и ноги и надевали на шею колодку, чтобы он не мог коснуться головой земли; и оставляли в пустыне на несколько дней. На палящем солнце шири, высыхая, съёживалась, сдавливая голову, волосы врастали в кожу, причиняя невыносимые страдания, усиливаемые жаждой. Через какое-то время жертва либо гибла, либо полностью теряла память о прошедшей жизни и становилась идеальным рабом, лишённым собственной воли и безгранично покорным хозяину.
Гитлер тоже захотел превратить весь мир в послушных рабов, готовых выполнять любой приказ. И не просто выполнять, а испытывать при этом величайшее удовольствие. Такой раб в почти религиозном экстазе может лишать себя жизни, если хозяин прикажет. Идеальный образ раба, которого не надо сторожить, не надо наказывать. Для которого самое сильное наказание – неудовольствие хозяина… Лелечка, как же так случилось, что ты оказалась у них? Прости, но тебе лучше было бы умереть еще там. Этим сволочам удалось сделать из тебя манкурта. Как же это все случилось? Но я им тебя не отдам, слышишь, не отдам. И я что-нибудь непременно придумаю, чтобы тебе помочь, вернуть тебя. Факт. Жаль, что ты меня не понимаешь, но хоть это запомни, слышишь. Запомни – никому тебя не отдам. Факт.
А до этого мне еще одно дело нужно сделать… - Алешка при этой новой мысли даже чуть просветлел лицом, - слышь, Лель, я сегодня целых три минуты на коленях пытался ходить. Я знаю, что ты бы мне этого не дала сделать. Я и схитрил - тебя специально отправил вниз. Завтра решил уже пять минут… да… Это все ничего-ничего, для моего дела можно и поползать. Может, как раз удобнее будет. Лишь бы сил хватило.
Алешка ухватился руками за колеса, чуть развернул кресло в сторону Лели, и тут же поймал ее взгляд озабоченно внимательный… «что изволите» - как он успел уже про себя окрестить этот взгляд. Вот к этому полному подобострастного внимания взгляду, в котором не было той живой Лели, он никак не мог, да и не хотел привыкать. Ах, Леля, Лелечка…
- Ну, что, поехали к сараю, здесь нам, похоже, пока делать нечего, видно у Константина дела поважнее нашлись, или батя не пустил… ну, мало ли.
- Э-э-эй, дядя Леша! Дядя Леша, я здесь! Подождите, не уезжайте…
Пришлось снова разворачиваться к воротам. Сидя в кресле, из-за кустов, росших вдоль ограды, он не заметил раньше, как по дороге почти бегом, в распахнутом полушубке, с шапкой в руке, подходил Кастусь.
Вот уже пару недель он почти каждый день приходит к раненому солдату. И, кажется, за это время они стали просто жизненно необходимы друг другу. Валерка в делах весь день, Леля… с ней все равно, как со стеной, и от этого еще больнее. А Алешке вдруг стала нужна аудитория. После «воскрешения» его просто стало взрывать изнутри от постоянных открытий. Как будто все, что он изучал до войны, теперь осветилось совершенно новым светом, новым пониманием, доходящим иногда до совершенно невероятных выводов.
В деревенском парнишке нашел он благодарного слушателя. Кастусь с открытым ртом часами может слушать рассказы дяди Леши. И если Леля, прежде при появлении подростка тихо исчезала и неподвижно стояла за дверью в ожидании приказа, то последние несколько дней она уже не уходила, а отходила тихо окну и замирала. Видела ли она что за окном, понимала ли что? Нет на эти вопросы ответа.
Кастусь на себя потянул заскрипевшие створки ворот, небольшая цепь с замком натянулась, и в образовавшуюся в воротах щель, извиваясь как ящерица, он с трудом, но все же протиснулся. Алешка усмехнулся, глядя на эти «фокусы Гудини»
- А что, нельзя было нормально пройти через калитку?
- Да той брамки яшче метрав пяцдесят будзе. Я уж так…
- Да и шапку надень, уши отвалятся.
- Та ни, я не замерз, бег усю дарогу
- А чего бежал-то? Мог и завтра, если какие-нибудь дела.
- Бацка примусив за кныров прыбирац.
- А «кныров» это что?
- Ну, это… свинья… как это… мужского рода. Он это… на свинью залезает, кроет. Фу…
- Боров, что ли?
- Может по-русски и боров.
- Добро. Теперь главное – задание сделал?
- Сделав. Посчитал.
- Рассказывай. Только постарайся по-русски.
- Ну… я взял длину, ширину и высоту сарая. Перемножил. Получил объем. Потом этот объем разделил на объем скрыни… ящика. Ответ поделил на четыре…
- И что вышло в ответе?
- Вельми шмат… очень много вышло.
- Сколько?
- Две тысячи шестьсот сорок восемь…
- Ни хрена себе! Это же больше двадцати тонн тротила… Ладно. Пятерка по математике тебе обеспечена. Дальше…
- В мастерской блок сцягнув…
- Спер, одним словом? А нельзя было попросить?
- Та ни… ни цикава.
- Это как?
- Ну… эта… нема интереса.
- Угу, понял. С твоей помощью я скоро бульбашом стану. Дальше…
- Дальше сложнее будет. Машину надо просить, или эту… ну, как ее…
- Лебедку…
- Ону…
- А если отцу скажешь, зачем нужно, неужто не даст?
- Може бысть даст… Дядь Леша, а правда, навочто? Я не зразумив.
- Константин, ты вон туда глянь. Что видишь?
- Ну, дуб.
- Не просто дуб. А самый высокий здесь дуб. Мне нужно на него влезть, понял?
- Для чаго?
- Понимаешь… как бы тебе это… сверху должно быть хоть что-то заметно. Если все поле сплошняком минировали, в чем я сомневаюсь, то какие-нибудь следы должны были остаться. Со временем, земля должна была осесть, должны были появиться бугорки. Или трава на минах не растет… или же растет, но как-нибудь не так. Понял? Видно это только сверху. Конечно, лучше всего было бы на аэростате подняться над полем, метров на сто. Но где ж его взять… но и с дерева я непременно что-нибудь заметил бы. Факт.
- Ну-ну, братья Монгольфье, далеко вы собрались лететь? Вам, случайно, попутчик не нужен?
- Нужен, Валера, еще как нужен. В качестве балласта. Чтобы в нужный момент было кого за борт кинуть. Как съездил?
За разговором Алешка с Кастусем не услышали, как к
