- профессия моя!..
Лёху такой дружеский жест тронул до глубины души, и он вообще полюбил Корягу как родного брата. Даже смутно пожалел, что отдал маленьким побирушкам все свои деньги. Им бы и мелочи за глаза хватило. Да и какие они побирушки, в наше-то время трудовых свершений и продовольственного изобилия? Прикидываются, небось... А как бы сейчас троячок пришёлся впору. С лучшим другом Петей еще баночку опрокинули бы.
И взяла Лёху обида, унять которую было уже невмочь...
Очередное и последнее для Лёхи заседание товарищеского суда состоялось назавтра после того, как вернулся он с десятисуточной отсидки за мелкое хулиганство. Мастер Иван Акимович выступал на том суде общественным обвинителем. Он любил выступать. И в защиту, и против. И всегда попадал в точку! Он сказал:
-Генеральный Секретарь ЦК нашей родной КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, наш дорогой Леонид Ильич Брежнев не жалеет сил и здоровья, чтобы всемерно поднимать благосостояние советского народа, а такие злостные нарушители трудовой дисциплины и правил социалистического общежития, как малоуважаемый Колокольчиков, являются тормозом в поступательном движении к светлому будущему - коммунизму! Такие, с позволения сказать, люди ни заводу, ни цеху. ни всему нашему обществу развитого и победившего социализма не нужны!
Лёху уволили по тридцать третьей статье КЗОТа. Напоследок он узнал, что заводским парткомом было спущено указание на места очистить штамповочный цех от всяких там "колокольчиковых", дабы сделать коллектив маяком и примером.
Собрал Лёха чемодан, дембельский ещё, нарядился в новый костюм, рубашку с галстуком, и рано утром ушёл на вокзал.
Поезда в орловском направлении ходили часто, и уехать домой в деревню Селезневку Колокольчиков мог в любой час, однако он не торопился покупать билет. Сперва позавтракал в привокзальном ресторане. Чуть погодя съел пару брикетов вкуснейшего тульского сливочного мороженого, купил в ларьке развесных печатных пряников. Затем сунул чемодан и пакет с пряниками в автоматическую камеру хранения и принялся слоняться взад-вперед по длинному, километра в полтора перрону. И думал, перебирал в памяти события последних двух недель.
...Коряга поступил мудро. Сбежал, как только заметил притормозившую возле них с Лёхой милицейскую машину. А Лёха замешкался. И не потому, что был не скор на ноги или пьян до одури.Он вполне ещё соображал: лучше смыться, чем попасть в медвытрезвитель. Удержали маленькие побирушки, вернее, застрявшая в мозгу и зудящая там мысль о них.
В патрульном "уазике", зажатый с обеих сторон молодыми краснощёкими милиционерами, Лёха с жаром принялся рассказывать о мальчишке с девчонкой и тех, честно заработанных, деньгах, что пришлось им отдать. Милиционеры сперва посмеивались, а потом отключили не в меру говорливого клиента. Один из них, слева, будто ненароком врезал Лёхе локтем под дых. Да так не хреново, что очухался он, Лёха Колокольчиков, лишь в дежурной части. Очухался и заорал:
-Какое имеете право бить! Дети побираются, а они бьют! Суки ментовские! Западло мне здесь с вами! Западло! - упоённо выкрикивал он понравившееся Корягино словечко.
Его снова отключили. Сапогом в пах. А на следующее утро отвели в нарсуд, где Лёха и схлопотал десять суток за мелкое хулиганство, "выразившееся в оскорблении, нанесенном в нетрезвом состоянии сотрудникам РОВД при исполнении последними служебных обязанностей по охране порядка", как было указано в протоколе задержания.
Часов около двух пополудни Лёха подошёл к багажным грузчикам, ожидавшим прибытия почтового поезда, попросил сигаретку. Прикурил, закашлялся, выплюнул, подмигнул мужикам и с режущим душу криком: - "Гоп со смыком - это буду я..." - бросился под проходивший транзитом товарняк.
