Лёха Колокольчиков опять сорвался. До этого полгода капли в рот не брал. Уже привыкать помаленьку начал к трезвому бытию. На танцы в заводской Дом культуры зачастил. И не просто так, от нечего делать. Решился наконец приглядеть себе вторую половину, чтобы, значит, жизнь свою по уму наладить. Не век жупелом отвратным куковать одному-разъединому. По общагам мотаться да кильку в томате на изжогу изводить.
И так-то вдруг в один прекрасный день захотелось Лёхе семейного гнездышка, что впору бы пасть на коленки посреди танцующего зала и закричать в нарядную толпу: - "Братцы! Посмотрите, какой я хороший! Костюм вот купил, туфли французские. И галстук при мне, и шляпа велюровая с плащом габардиновым в раздевалке. Аж тыщу рубликов на себя спустил. Отнеситесь же ко мне с уважением, братцы! В передовики и ударники комтруда выбьюсь, только уважьте меня, братцы!"
А что? Взбрыкни так Лёха, и, может, действительно повернулась бы жизнь его по-людски? Чем нечистый не шутит. Вон, когда в прошлый раз, по зиме еще, разбирали его не товарищеском суде, мастер, Иван Акимович, речугу-то какую толкнул. Дескать, хоть и мерзавец Лёха Колокольчиков, и шалопай, когда в пьяном виде, но простить его можно, потому как не в лесу он живет, а является членом высокопроизводительного коллектива. Воспитывать его надо, на ум-разум наставлять. Задатки, мол, у Лёхи есть: не рвач он, не поперечник, с полуслова любую работу ломит.
Воистину так. В Лёхином штамповочном цехе ударнички подобрались - один к одному! За копейку в церкви пернут и не покраснеют. Поди-ка, попробуй уговорить любого из них, без выбора, пособить кому-нибудь из своих же товарищей. Бесполезно! Задарма пинками от пресса не отгонишь. Наряд им пиши, да еще и по тройным расценкам, тогда другое дело. А Колокольчикову что ни скажи, куда ни пошли - все молчком исполнит и "спасибы" не попросит. Он ведь бельмо в глазу коллектива и возникать ему не положено.
В общем, Лёха сорвался. Неделя перед зарплатой пришлась на вторую смену. Не выходить бы ему с утра из общежития, поваляться бы вдосталь на койке до самой смены, глядишь и прошел бы день чередом, без приключений. Но абы да кабы, росли б во рту грибы, и был бы то не рот, а целый огород. Задним умом мы завсегда умные: наворочаем незнамо чего, а потом ахаем-охаем, казнимся понапрасну. Рады наизнанку вывернуться, да поезд уже ушел.
Не успел Лёха прихлопнуть за собой входную дверь, как нос к носу столкнулся с Петей Корягой, комендантшиным сожителем, жуликоватым тридцатилетним пройдохой. Тот широко распахнул объятья, будто родным братом Лёхе доводился.
- Привет, землячок! Куда хряешь?
- Чего?
- Ни-и-ча-а-во...-передразнил Коряга. - Вмазать не желаешь?
-Пошел ты...
- Западло что ль? А может, ты язвенник? Ну и ладно, не ссы в компот, фраерок. Поканали в город, газировочкой угощу, коли так. С сиропом.
- На чужие не пьем. Свои имеются, в ваших не нуждаемся. - хлопнул Лёха ладонью по карману.
- Вона, какие мы гордые. - усмешливо протянул Коряга. - А по мне, так не западло и чужими перебиться. Во! - достал он из брючного пистончика скомканную десятирублевую бумажку. - Из курвы своей выдоил...
В Лёхиной деревне, куда он после армии и глаз-то не казал, мужики, как правило, брали девчат в жены дет на пять, а то и все десять моложе себя. И полюбовниц старались заводить молоденьких. Потому-то у него никак не укладывалось в голове, что такой молодой мужик, как Коряга, может спать со старухой.
Комендантша заводского общежития хоть и не вредная баба, но ей же через полгода семь десятков стукнет! Лёха представил, будто это он сам забирается под одеяло, где бесформенной грудой лежит брюзлая,студенистая Матрена Антоновна, и содрогнулся. Лучше уж никак, чем так-то...
Коряга, словно прочитал его мысли. Спрятал десятку, прицокнул удовлетворенно языком, сплюнул под ноги, ухмыльнулся, в упор глядя на Лёху:
- Не западло, говорю, землячок. Не западло... Сам-то много ль заколачиваешь лавья, ваше величество, рабочий класс?
Лёха в момент насторожился. И бабка, и мать, сколько он помнил себя, остерегали не открывать душу всякому встречному-поперечному. А причины, надо сказать, были у них самих на то веские. После войны бабка, чтобы семью свою сиротскую на ноги поднять, исхитрялась, как могла. Всеми правдами и неправдами открещивалась от натурального налогообложения, которое неизворотливых людей заставляла волком выть. Мать много раз рассказывала: поедут, бывало, в город, купят пару поросят-корытников на откорм и везут их до Чудаевского леса. Там сойдут с попутки, погодят, покуда машина не скроется в сторону Орла, и - скок с асфальта в кусты!
В деревню приходили затемно, разными тропками. Бабка с налоговым поросенком по большаку, особо не таясь, а дочка ее, мать, то есть, Лёхина, задами, по огородам. Бабка, выходит, народ отвлекала, а мать между тем незаконную скотину в избу проносила.
Держали того незарегистрированного поросенка в подполе. Откармливали картошкой с затирухой из комбикорма. Бабка этот комбикорм на ферме подворовывала да в голенищах сапог домой таскала.
Сама же бабка и закалывала подпольную животину, когда срок подходил. Мясо продавали в Туле или Орле, а кишки и всякую прочую требуху варили и ели по ночам, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь из соседей не унюхал да в сельсовет, либо участковому не стукнул.
После таких обжираловок мать, тогда еще голенастая десятилетняя пигалка, и две сестры ее сопливые, будто мухи сонные, по двору торкались, животами маялись. К ним и прозвище за то на деревне крепко прилипло - Дрислючки.
Но,.. и на старуху бывает проруха. Когда колхозникам разрешили иметь паспорта, и народ попёр из деревни, Лёхин папенька , мазурик немыслимый, такое уделал, что бабку на правую сторону парализовало.
В начале шестидесятых годов, перед денежной реформой, у бабки скопилось на книжке пятьдесят тысяч рублей - огромное по тем временам состояние. Ну, зятёк и задурил тёще голову. Мол, снимай-ка срочно своё богатство, не то пропадёт. Государство, дескать, специально реформу устраивает, чтобы куркулей пошерстить. А мы эти денежки с тобой, тёщенька дорогая, в золотишко переведем. Верное дело...
Бабка и клюнула. Собралась скоренько и вместе с зятем рванула в район. Обратно приплелась назавтра к ночи. Пешком. Одна. Принесла полугодовалому внучонку Алёшеньке гостинец-банку с липучими ландринками. Стёпка-то, отец сраный, хапнул денежки и как сквозь землю провалился.
А через неделю Нюрка, средняя материна сестра, тоже дёру дала из дому. И что, стерва, отколола! Оставила записку. А было в той записке, что любят они со Стёпкой друг-дружку и по обоюдному сговору бросают поганую воровскую деревню, где сплошь все жулики, начиная с предколхоза и кончая родной Нюркиной матерью. Лёхина же мать, Валька, сестрица любезная, дура по самые уши, коль мужика своего Стёпку ублажить не сумела...
Бабку от всего этого и перекосило на всю оставшуюся жизнь.
-Ну так много ли заколачиваешь? - вернул Лёху из воспоминаний Корягин голос.
- Сколько есть - все мои...
До одиннадцати мужики болтались по пустому и от того огромному рынку. Здесь понедельник был выходным. В конце концов, шелуха от семечек, подгнившие смородиновые листья и кучки укропа из выплеснутого на асфальт под лотками огуречного рассола нагнали своими запахами на Лёху тоску. Он взгромоздился на прилавок, свесил ноги и принялся постукивать каблуками по сухим серым доскам. Коряга пристроился рядом, облокотившись на отполированную многими поколениями торговок прилавочную столешницу и мусоля во рту давно погасшую "беломорину".
Ветра не было. Припекало. Где-то вдали, за унылыми бетонными коробками "хрущоб" позвякивали трамваи, глухо гудел большой город.
- Дяденьки, подайте, Христа ради!
Лёха вздрогнул, вскинул голову. Коряга тоже выпрямился. Перед ними стояли, словно возникшие из воздуха, мальчик и девочка. Мальчишка - худенький, угластый, смотрел на мужиков широко распахнутыми глазами. Одет он был в серые школьные брючки и наглухо застегнутую чистенькую сатиновую рубашку. По виду Лёха определил ему лет девять-десять от роду. Девочка казалась чуть моложе своего напарника, но в несуразном одеянии походила на крохотную старушку. Какое-то бесформенное коричневое платье с двумя рядами белых пуговок от пояса до подбородка висело на ней как на вешалке, спадая почти до щиколоток. И совершенно не вязались веселые детские сандалики на ремешках с черным платком, по-монашечьи закрывавшим лоб.
- Чего надо?.. -перекатил Коряга папироску из одного угла рта в другой. Он хотел еще что-то сказать, но от растерянности голос у него сорвался. Коряга поперхнулся и натужно закашлялся.
- Дяденьки, подайте, Христа ради! - заученно повторила девчущка, не поднимая лица. Малец придвинулся к ней поближе, выставив вперед острое плечико, как бы загораживая девочку на всякий случай от опасности.
Лёха спрыгнул с лотка, засуетился, покраснев от смущения и еще чего-то такого, чему он не смог бы дать разумного объяснения. Просто что-то глубоко царапнуло по душе. Какая-то нестыковка...
- Щас, щас...- принялся он шарить в карманах. Вытащил трёшку, несколько мятых рублёвок. Добавил пригоршню мелочи и протянул все это мальчишке. Тот недоверчиво заозирался, толкнул легонько девочку ногой. Она подняла наконец глаза, такие же огромные, как у мальца, взглянула на кучу денег в сложенной ковшом широкой Лёхиной ладони, жалко улыбнулась, веря и не веря в такую удачу.
- Ну, бери, едрёна вошь, покуда дают! - прокашлялся на секунду Коряга. И снова забухал отрывисто, согнувшись пополам.
Потом они долго глядели с Лёхой вслед уходящим детишкам и молчали. А когда те потерялись за чугунными, увитыми безобразно отлитыми колбасами и свиными ляжками воротами колхозного рынка, Коряга почесал себя за ухом и предложил по такому случаю "опрокинуть баночку".
- Не на что. Все монеты выложил. - откликнулся Лёха, - Мои финансы поют романсы...
- Ну, ты и фраер коцаный, землячок! - оскорбился не на шутку Коряга. - Урки не менты, совесть имеют. Может, вывеску тебе с петель свернуть?..
На комендантшину десятку мужики поднабрались прилично. О повышении цен на водку пока еще ходили только слухи.
Лёха, конечно, помнил, что ему сегодня во вторую смену, но махнул на это рукой. Обрыдла вдруг и сама работа - штамповать прищепки для штородержателей, и холодный, неуютный цех с худой крышей, и жадные морды сдельщиков, каждый раз рвущих заготовки друг у друга из рук. Все обрыдло! Один только Коряга был человек! Лёха так прямо и заявил ему в порыве нежности: - "Я тебя, Петя, уважаю! Ты мне вовсе даже не западло, а совсем наоборот!.
В ответ Коряга обнял Колокольчикова за плечи, умилённо прижал к себе и затянул хрипловато:
- Гоп со смыком - это буду я! Воровать
|
