Вторая часть начальной трилогии. Горькая и сладкая правда, и её правдоподобность
И ещё о правде и мотивации для её возникновения и желания ей следовать. И здесь я буду предельно честен с самим собой, что не всегда идёт себе же на пользу, - а себя чествовать за наличие в себе вот такой самокритичности, то как-то это не приносит особого прибытка и удовлетворения, - утверждая, что побуждает меня ко всему этому не моя более чем сознательность и стремление к справедливости, а, скорей всего, во мне берёт вверх моя чувственность и сердечность (хорошо, что без всякого расчёта), которые и заставляют меня (вот как-то так) идти подчас вопреки общественному желанию всем понравиться и быть своим в доску, заявив во всеуслышание (правда только так и заявляется, а иначе она полуправда) и обязательно в лицо человека, если и не уклоняющегося от правды, то имеющего специфическое представление о ней со своего высокого начальствующего положения и роста, или же со стороны лица, кто по своей природе живёт в пространстве личного обожания, где лестные и велеречивые слова в свою сторону становятся нормой.
Но вернёмся к моей частности, с моим желанием обозначить мною и для меня некоторые частные соображения насчёт моей несдержанности в деле быть правдивым и правдоподобным в лицо…Нет, не в лицо обстоятельствам, а людям их определяющим. В общем, есть, бл*ь, и без этого приложения такие люди, которым так и хочется и не терпится в лицо высказать и сказать всю на их счёт правду-матку.
А почему не говорится, то тут есть для каждого случая непреодолимые по этическим соображениям и больше по морально-волевым качествам препятствия, если вслух оправдывать свою бездеятельность, а так-то не всегда разумно быть таким режущим правду-матку человеком. Кто и сам не без греха, и не без бревна в своём глазу, а всё туда же лезет, в правдолюбы. Ты сначала подвергни себя испытанию аскезы, уйдя в пустыню, а там посмотрим, что ты из себя стоишь.
Но всё-таки иногда так накатывает внутри бросить в эту самодовольную и лощённую физиономию своего начальника хлёсткую правду: «А вы, Сильвестр Викентьевич, никогда не услышите от нас, ваших подчинённых, настоящей правды. И вам с этим жизненным пробелом жить и придётся смириться». После чего мой начальник в лице много в себе высокомерия и здорового цвета лица потерял бы, и сперва, как мой начальник, от меня потребовал бы исполнения мной моих договорных обязательств – быть ответственным и добросовестным работником. Что предполагало с моей стороны честность.
А о чём, как правило, не говорят в лицо и скрывают, придерживая эту информацию для пересудов в курилке и за начальствующей спиной? То само собой о самых неприглядных и малоприятных вещах, о которых так и подрывается внутри всё или отчасти знать. В общем, подсадил я Сильвестра на наживку любопытства. Ведь о вещах положительных и приятных хера ли знать. О них Сильвестру каждый рабочий день в лицо раболепствуют.
– Раз сказал «А», говори «Б». – Сгустив брови, обратился бы он ко мне.
– Я сказал достаточно для понимания. – А я продолжаю подвергать сознание своего начальника критическому анализу, так казуистки его подтрунивая. И само собой Сильвестр Викентьевич не может в себе успокоиться, когда подвергают сомнению его авторитет начальника.
При этом он понимает, что силовым аргументом меня не переубедить, и он решает меня подкупить.
– Я понимаю, – издалека начинает он в мою сторону заход для введения меня в заблуждение, а затем в обман, – здесь нас связывают служебные отношения, которые не способствуют откровению, а как насчёт того, чтобы вечерком заглянуть в бар. Где бы мы за кружкой пива могли бы все стоящие между нами вопросы выяснить?
– Дёшево вы меня цените, Сильвестр Викентьевич. – Заявил бы я ему, намекая на то, что одной кружкой пива в таком сложном вопросе не обойдёшься. Ведь мне после этого вечера откровения друг насчёт друга, где мне может даже придётся прибегнуть к физическому убеждению Сильвестра Викентьевича в том, какая он жадная скотина, надо будет начинать поиск новой работы. Где нет никакой гарантии, что мне в лице нового начальника не встретится необходимость быть с ним категорически правдивым. Так что я с этим делом не буду спешить, по капле выдавливая из себя честность в лицо своего начальника, смотря на него хмуро и без ожидаемого им пиетета.
О чём легко и как-то даже воодушевляющее и будоражаще ум про себя думается, особенно в тот момент, когда всё тот же мой начальник, Сильвестр Викентьевич (Хм. На основании чего ему дали такое имя?) над всеми нами, его подчинёнными, развалившись на своём рабочем кресле у себя в кабинете, а мы, значит, прибыли к нему с самого начала рабочего дня на планёрку, для получения на сегодняшний день рекомендаций насчёт своего добросовестного и трудолюбивого поведения, принялся изгаляться, своим запредельным самомнением со снобизмом, и самолюбованием не внося особого конструктивизма в наши рабочие отношения.
И тут как-то само собой внутри тебя зреет сонное неприятие всего того, чем там нас он поучает с помощью самых заезженных и банальных фраз, которые он со дня на день нам в голову вбивает. – Аж достал до усрачки! И не провалился бы ты в тартарары со своими взглядами на рабочий процесс, перестраховщик хренов! – аж иногда в себе и такое жёсткое неприятие зреет, особенно тогда, когда Сильвестр начинает умничать за твой счёт. – Мол, такого как ты балбеса, отродясь не встретишь в обычной жизни. И если бы сам не встретил, то никогда бы в такой удивительный случай не поверил. И вот скажите мне, за что мне такое счастье?!
А я, бл*ь, должен значит отвечать за эти его фантазии. Да не пошёл бы ты подальше.
А мой начальник, Сильвестр Викентьевич, как будто чувствует с моей стороны вот такую в его сторону фронду и мою непримиримую с ним позицию. И он, что за дальнозоркая падла, концентрирует сперва своё внимание в мою сторону, а затем коллективное внимание, обратившись ко мне с заявлением:
– А вот у Варфоломея Леонтьевича, как видно, есть своя личная точка зрения на нашу проблему. Не стесняйтесь, Варфоломей Леонтьевич, говорите всё как есть. Мы вас все внимательно слушаем.
А я как человек не особо любящий себя выпячивать и позиционировать отдельной от коллектива личностью, сначала хотел было отклонить эту данную мне возможность начальством стать лидером общественного мнения, заявив: «Право, не стоит Сильвестр Викентьевич, самому копать себе могилу». Где пойди, разберись, что я имел в виду и на чей счёт. Но после того, как Сильвестр с таким сарказмом сделал акцент на моём имени, я как-то по особенному взбеленился и не стал откладывать в долгий ящик то, что давно напрашивалось ему сказать прямо в его физиогномическую личность.
– Раз вы так просите и хотите знать последним то, что все давно знают, то получайте, Сильвестр Викентьевич. – С этой заявкой на нечто тревожно большее, я пригвоздил Сильвестра к своему месту на кресле, и теперь, когда кабинет погрузился в запредельную тишину, где малейшее шевеление уже режет слух, я могу озвучить эту страшную для кого-то здесь правду.
– Смотрю я на вашу супругу, Сильвестр Викентьевич, и налюбоваться на неё не могу. – Вот такое из меня исторгается в сторону охреневшего и в лице потемневшего не слегка Сильвестра. И понять никак сейчас не могущего, что сейчас такое было и как ему на всё это реагировать, когда в моих словах вроде бы ничего неприличного не прозвучало, а скорей наоборот. При этом всё-таки что-то ему не даёт покоя в моём признании, в котором так и присутствует некая недоговорённость и подтекст.
– Что ж, в этом наши взгляды полностью совпадают. – С трудом в себе собравшись в сторону быть и демонстрировать в себе хладнокровие, даёт ответ Сильвестр. – Но ты, как я понимаю, не только об этом хотел мне сказать? – подталкивает меня к дальнейшему откровению Сильвестр.
Что ж, раз ему этого мало, то он получит всю правду.
– Вы верно понимаете. – Отвечаю я. – А хотел сказать я, что наличие у меня отдельной точки зрения, как вы смело заметили, относится к вашей супруге. – Здесь я сделал специальную для Сильвестра паузу, во время которой он может захочет меня поправить, заявив, что моя точка зрения на его супругу носит характер конфиденциальной информации, и о ней не стоит на публике распространяться, а вот когда все уйдёт из кабинета, то тогда я готов вас выслушать.
Но то ли Сильвестр большой демократ, для которого нет секретов от своих подчинённых, то ли он боится за своей спиной пересудов, которые точно возникнут, если он, таким образом, закроет в моём лице голос правды о его супруге, кто ему напропалую изменяет, и это не является ни для кого большим секретом. Где с Сильвестром и его самодурством все смирились может по той лишь причине, что все считали это следствием безрассудного поведения его супруги. Но после того, как он, таким образом, всё это выставил в публичную область рассмотрения, решив всё это скрыть от своего коллектива, кто может всей душой и советами готов был ему помочь, ему нет никакого оправдания и прощения. В общем, не внял он голосу разума, и потребовал от меня голую, то есть пикантную до смакования всем коллективом правду о его супруге.
Что ж, как хотите. – Моя личная точка зрения заключается в том, – глядя прямо в лицо опасности в лице Сильвестра, жёстко и бескомпромиссно так я заявляю, – что, по моему мнению, она вам не подходит. – Здесь мной ожидалось услышать от Сильвестра яростное неприятие этой моей точки зрения на его супругу: «А кому, скажите на милость, она подходит?!», но видимо моя правда была до такой степени для Сильвестра ошеломительной, что он потерял дар речи, чуть ли не задохнувшись от возмущения.
В общем, мне даётся возможность и дальше доводить до его ума моё мнение. Чем я и пользуюсь, добивая Сильвестра своим выводом, являющимся ответом на не заданный Сильвестром вопрос. – А вот мне она вполне подходит. – Ну и чтобы дальше не разводить сопли нерешительности, я подкрепляю эту свою позицию на супругу Сильвестра общественным мнением.
– И с моим мнением согласятся все ваши сотрудники (вот как я переношу бремя ответственности за этот мой выбор и предложение на всех тута сотрудников, с чьей стороны послышался зубовный скрежет и ёрзание задов на креслах). – Делаю я определяющее моё и всех вас будущее заявление.
– И как вы предлагаете решить эту проблему? – хрипящим от сухости во рту голосом, тихо и чуть ли не заискивающе меня спросил Сильвестр, заглядывая в глаза мне, от кого сейчас его будущее с его супругой зависит.
[justify]– Ничего другого вам не остаётся делать, как только уступить её мне. Что б, не мучиться в ожидании этого кризисного для