глаз, отполз подальше от опасного «раскопа», закурил, лег на спину на уже подсохшую и прогретую землю и стал мысленно представлять, как едет телега, как подъезжает к оврагу, как закладывается заряд…
В тот вечер был такой ясный, такой мирный закат. День потихоньку укладывался на покой. Но Алешке было не до красот. Он ждал взрыва. И дождался…
Когда возок вернулся, Алешка, отказавшись от помощи Апанаса Захарыча, самостоятельно забрался на телегу. Оба подавленно молчали.
Да, и не надо было ничего рассказывать и показывать – уже несколько дней он знал, как это все будет. Да что там говорить – сам же по большей части эту «героическую гибель» и придумал. Но очень уж правдоподобно выглядел обгорелый, со следами крови клочок Валеркиной гимнастерки, полстраницы обгоревшего партбилета и орден Красного Звезды с облупившейся эмалью…
- Алексей… - покрутил головой Апанас Захарыч, стараясь придать своему голосу горестную интонацию, - вот, значит, так вот оно… раз и нет человека… одни тилько…
- Не надо, Апанас Захарыч, мы оба знаем…
- Я и говорю, что человека нет… только выходит, что ты Алексей, как военный человек теперь здесь за главного. И что прикажете с этими останками делать?
- Апанас Захарыч, главный здесь все равно вы. Вам и писать о случившемся, тем более, что из свидетелей гибели капитана Смирницкого только вы и есть. Вот тому, кто будет брать у вас показания, для пущей наглядности и передадите эти останки. Да и все, что относится к капитану, вещи в его комнате тоже. Мое же дело, довести до конца разминирование. И не приказ, а просьба – больше динамит не рвать, а приготовить условия для его хранения и надежной охраны. Этот динамит еще советской власти послужит в мирное время.
- И то дело, Алексей… как хоть тебя по батьке кличут? А то я даже фамилии твоей не ведаю…
- Под которой меня хоронить? Нет, Апанас Захарыч, меня, я очень на это надеюсь, хоронить не придется. В этой жизни у меня еще много дел накопилось. Так что для вас я просто Алексей. Алексей Рябинин.
- Ну, добре…
Дальше Апанас Захарыч молчал до самого крыльца. Только когда уже Алешка сполз на землю и потопал в своих «опорках» к лестнице, вдогонку спросил
- А скажи ты мне, сынок, як тваего батьку звали? Не Пётр Алексеевич ли?
Алешка поднялся на крыльцо и только тогда медленно и настороженно повернулся.
- Так, Апанас Захарыч. Вы знали моего отца?
- Да как же не знать? Случалось бывать на заставе. Начальник заставы был офицер с двумя «шпалами» Рябинин Петр Алексеевич. Перед самой войной еще жинка его… кажись, Ольгой Николаевной звали, к нему приезжала.
У Алешки от внезапно накатившей слабости закружилась голова, да так, что пришлось ухватиться рукой за ближайшую балясину
- Тогда может, вы знаете?..
- Знаю, про что хочешь спытать. Дакладна не ведаю, но казали, што в середине липеня в сорок первом же бой был под Амбросивкой... так усих памежникав там и... так что… крепись, сынок…
Алешке самому показалось странным, что новость эта не произвела на него сильного впечатления. Казалось, что он давно уже это знал и в глубине души не питал даже отблеска надежды на то, что родители где-то живы, успел по этому поводу нагореваться, успел привыкнуть к мысли, что теперь у него никого из родных не осталось. Никого. Никого, кроме Лели теперь!
- Спасибо вам, Апанас Захарыч … спасибо – только и сумел сказать Алешка. Развернулся, открыл дверь и вошел в дом, в котором пахло чуть сладковатой прошлогодней картошкой сваренной «в мундире», свежеиспеченным хлебом и ароматным чаем из неведомых ему закромов. В дом, где пахло Лелей…
Быстро светало. Далеко, внизу холма, где в сумраке предутреннего тумана затаилась деревня, из одного конца ее неожиданно подал голос петух. Но на третьей ноте как будто вдруг поперхнулся чем-то и, прохрипев натужно пару возгласов, замолк. И тут же, с другого конца чисто и протяжно ему ответил другой, словно доказывая, что война войной, но не все еще настоящие утренние «запевалы» попали в супы. Алешка ухмыльнулся такому «открытию» и еще раз оглянулся на спящую Лелю, будто желая поделиться с ней этой маленькой радостью. Леля, словно почувствовав во сне, что на нее смотрят, шумно вздохнула и, перевернувшись на другой бок, снова тихо засопела. Алешка подъехал к кровати, поправил наполовину сползшее одеяло и снова вернулся к окну. Сон пропал, и он решил встретить восход солнца. И ничего что окно его комнаты выходит на запад, первые лучи солнца можно будет увидеть на верхушках уже нежно зазеленевших деревьев там, за рекой на высоком берегу. Алешка прикрыл окно, оставив совсем маленькую щелочку, и снова потянулся за папиросой.
- Мара, ты за мной? Уже пора? Конечно, иначе с какой бы стати ты вырядилась в красно платье и косы, что чернее ночи расплела? Молчишь, а это значит, что прав я… Молчишь. В чем дело? В прошлый раз ты разговорчива была не в меру. Правда, я сам тогда стремился… но теперь ты видишь - я не готов. Еще мне нужно совсем немного… не улыбайся так, тебе нейдет. И потом, я помню, ты же обещала мне помощь. Я это не забыл. Так вот, прошу в последний миг…
Алешка внезапно проснулся и только через несколько секунд смог понять, что заснул прямо в коляске и проспал, проспал рассвет. А Леля?..
Он медленно развернулся от окна. В комнате никого, кровать аккуратно застелена. Неужели все, что случилось этой ночью, что Леля спала вместе с ним, в этой самой кровати, все это ему только приснилось, и ничего этого не было, да и не могло быть? Если это так, то это было бы очень жестоко. Но он же так ясно помнит, как Леля прижималась к его спине, как обнимала за шею. Нет, нет и еще раз нет, это не может быть сном. А вот во сне… но что-то же снилось? Нет, и в этот раз провал какой-то. Алешка даже не пытается вспоминать, потому как бесполезное это занятие. Факт. Так что надо жить дальше.
А за окном весеннее утро уже приступило к своим обязанностям. Вот мимо ворот крадучись промелькнул Константин со связкой книг. Он давно уже попался на том, что таскает книги из библиотеки погранотряда. Алешка делает вид, что не замечает, потому как «ни цикава» то будет. Так что можно и дальше «не замечать», кроме пользы для пацана ничем это не грозит. Тем более, что уже совсем скоро Алешка с Лелей покинут этот дом, вернутся в Москву и некому будет замечать. А там, глядишь, и война кончится и наступит…
Кстати, какое сегодня число? Кажется, десятое или может уже одиннадцатое апреля. А Кристина говорила, что взрыв мог быть… седьмого. Ну, что, проехали? Как хотелось бы в это верить. Правда, уже и теперь большой угрозы для деревни этот заряд не представляет - мощности взрыва осталась теперь приблизительно на две-три тонны. Да работы на дня три… ну, может, четыре. Так что вывезем взрывчатку с поля, и можно будет домой собираться.
