19.
Над краем ямы появляется испуганное лицо Кастуся. Сквозь прерывистое дыхание он выдавливает из себя:
- Дзядзька Лёша, яны идуць!
И в это же самое мгновение у самых его ног отваливается подсохший на весеннем солнце большой пласт земли, обнажая под собой двойной провод, ведущий куда-то вниз, под хоть и небольшой теперь, но все же еще приличный штабель из пачек взрывчатки. Алешка сразу все понимает.
- Ну, и кто идет? – как смог спокойнее спросил.
- Та гадзинник цикаюць.
- То есть ты их завел?
- Та ни, я их не чапав! Яны сами пайшли. Вони цикаюць, а маятник не варушыца.
«Эх, совсем немного не успел. Но может не все еще потеряно… может еще пронесет»
- И сколько времени на часах было?
- Я пабег да вас, кали было без шасци хвилин дванаццаць… што рабиць, дзядька Леша?
«Да прошло уже минуты четыре… нет, не пронесет. Факт».
- Что делать, говоришь, Константин? Слушай приказ. Сей секунд, хватай ноги в руки и что есть мочи беги в ту сторону, к дубу. Пошел!
- А як же вы?
- Бегом, я сказал! - и, видя, что Кастусь колеблется, вдруг заорал - Беги, твою мать!
Матюгнулся и, схватив первый попавшейся под руку комок земли, запустил его в мальчишку. Кастусь громко всхлипнул и исчез из виду.
«Ничего, успеет отбежать. Еще с минуту есть у него. Ну, и меня есть минута… хотя бы на то, чтобы оглядеться вокруг. Не в яме же этой…».
Успел Алешка выбраться из своего последнего «раскопа», успел даже посетовать на то, что вместо ступеней земляных нужно было делать пандус, тогда бы ему «коротконогому» легче бы было. Сел удобно на самый край ямы и огляделся. Заметил, что уже далеко мелькает среди сухостоя прошлогодней травы голова бегущего к еще безлистому, а потому страшно корявому дубу. Подставил давно небритую щеку солнышку, прямо перед собой заметил, как вылез на свет божий из-под прошлогоднего сухого листа майский жук…
Каким-то невероятным образом он знал, о чем ему еще удастся подумать, что увидеть и что вспомнить. Ему казалось, что эта самая минута томила его давным-давно в еще детских снах, которые всегда прерывались криком, зовущим его. И теперь он этого зова с какой-то неожиданной радостью ждал…
- А-ле-шеч-ка!..
Алешка оглянулся, как ему самому показалось, всем телом, всей душой. Над крыльцом усадьбы в ослепительном на солнце белом длинном платье, широко раскинув руки, взлетела Леля! Его Леля! Взлетела и застыла в полете. И это Алешка тоже давно знал. Знал, что именно так все и случится. Что Леля непременно позовет его. И что времени не станет. И успеет еще Алешка увидеть…
Бабкать тяжело разгибается над грядкой, держа за ботву и обстукивая друг об дружку от земли пару морковок. Потом, протягивает ему: «Нако, полакомись, слаще меду, поди»…
На фоне нарисованных кавказских гор черный кабардинец с диким, налитым кровью глазом поднялся на дыбы. А на нем в белой бурке, в ярко-красной черкеске с блестящими газырями, с грозно воздетой шашкой, смеющееся и подмигивающее… ему, Алешке подмигивающее, лицо деда, героя гражданской войны…
Мама стоит по грудь в воде и смеется. Папа держит Алешку под живот, невольно щекочет и командует: «Руками, ногами колоти по воде. Давай-давай, смелее. И ладошки растопырь, как веслом греби». А Алешке в нос попала морская вода, он хохочет потому как ему очень щекотно, но кулак не может разжать, потому что в кулаке зажат плоский камешек с маленькой дыркой с краю – «куриный бог». А он непременно приносит удачу…
Смотри-смотри. Я – Леля. Вон на западе еще видна бледная луна. А вот и первый лучик солнца. Соединилось… Тебя, Алешечка, ждет слава…
***
Полдень жаркий, душный, но на западе, над лесом выглядывает край сизой тучи, будет гроза, но еще не скоро, ближе к вечеру. Мелкие рыжие муравьи снуют по вросшей в землю гранитной ступеньке. Дальше хода нет, погреб, бывший когда-то ледником, давно обвалился, только вот ступенька от лестницы и осталась. От самой усадьбы тоже одни воспоминания, густые заросли кустарника лещины с кое-где вылезающими на поверхность остатками каменной кладки как намек на когда-то существовавший фундамент. О существовании ворот и решетки уже совсем ничего не напоминает.
А вот поле осталось. Поле цветущего льна. Синего, ярче самого неба. И одинокий дуб слева все также стоит. А где-то в метрах ста от дороги хорошо видна крашеная металлическая оградка и небольшой из нержавеющей стали обелиск со звездой.
«Здравствуй, Алешечка. Вот я и добралась до тебя. Ты уж прости меня, что так долго не приходила. Жизнь так уж устроена – редко когда что по желанию выдает вовремя. Вот столько лет хотела приехать, да все никак не выходило, всегда дела земные разные наваливались, ровно гирями пудовыми на ногах приковывали. И только теперь, когда этой самой жизни моей осталось самый краешек, как-то все само собой и сладилось. И будто на крыльях летела. Ну, про крылья-то это я погорячилась слегка, песок уже начинает из меня сыпаться. Девятый десяток уже позади, какие уж тут крылья – костыли не требуются пока и то ладно.
Хорошо-то как у тебя здесь, красота неописуемая. Прямо как посреди моря синего могилка твоя. Вот ведь тоже… целую жизнь прожила, много чего навидалась, а вот как цветет лен, даже в кино не видела. Наверно, специально для встречи с тобой эта красота готовилась.
Посмеяться хочешь? Расскажу про то, как до тебя добиралась. До Бреста поездом конечно. А сошла с поезда в Бресте и уже на вокзальной площади пришла в голову шальная мысль – а не шикануть ли мне, остальной путь на такси проделать прямо до Ивашевичей. И что ты думаешь, ни один водитель ни за какие белорусские «зайчики» не соглашался везти. Ну, ни в какую. Да еще посмеивались, засранцы над старой бабкой, мол, куда тебе старая торопиться, иди себе потихонечку пешком и рублики свои сэкономишь, и прогуляешься для пользы здоровья. Правда, через полчаса все же нашелся один. Согласился за двести евро. Сказал, что все равно он из этих мест, заодно уж и до матери заедет, почти полгода дома не был. Так что посадил меня в свою машину, да и поехали. По дороге разговорились. Правда, больше я говорила. Ну, я ему про себя, да про тебя тож все и рассказала. А он, оказалось, про твою могилку знает. Он же мне и сказал, что поле это синее льна цветущего здесь называют «рябинкиным полем». Выходит, это твое поле и это, наверно, правильно. Вот такие дела.
Поверишь, брать с меня деньги отказался, да и обратно обещался отвезти. И еще, оказалось, что он внук Кости, помнишь, того паренька, что приходил к тебе тогда…
Вот, хотела тебя позабавить, а верно не получилось…
Нет, Алешечка, про себя много говорить не буду. Есть у меня надежда, что вскоре с тобой свидимся, вот тогда и наговоримся. Одно скажу, много чего в жизни было всяко-разного, но замужем не была, не случилось. Встречались, конечно, хорошие люди, предлагали руку и сердце, да только как вспомню, как ты меня невестой своею называл, как жениться на мне хотел, как по головке моей больной гладил и руки целовал, так и…
Ты, Алешечка, не думай, я все помню. Ответить тогда тебе я не могла, потому как душа моя как в черной комнате была заперта, но все слышала при этом и понимала…
Глянь-ка, сюда, кажется, мальчонка в рубашонке белой а по полю бежит. И вот уж близко совсем.
- Тебе чего, мальчик? Да, ты не спеши, отдышись сперва.
- Бабуля, мяне батька паслав. Фарбу вось чырвоную дав, каб я паднавив зорачку на помнику. Ды и в госци мы вас да сябе запрашаем.
- Спасибо. Это ладно. Ты мне скажи, как же тебя зовут, молодец?
- Алешкой, а что?
