- Жадюга!
- Поговори мне… – хотел что-то добавить, но оглянулся на старшину и только клацнул затвором.
Кастусь уже в след ему кукиш показал и прошептал:
- Так, у мяне и свой шмассер есць.
А на пороге хаты показалась тетка Галю
- Э-гэ, Кастусь, идзи снедаць. Я драникав напекла.
***
На бывшем помещении почты, прямо поперек «пошта» от руки криво написано «комендант», висит мокрой тряпкой флаг. На ступеньках крыльца, с закрытыми глазами прислонясь спиной к балясине шатких перил, вероятно, очень давно сидит офицер. Непонятно - то ли спит, то ли уж очень задумался. А может просто греется, подставив лицо солнцу. Сидит себе и никакого внимания не обращает на жиденькую колонну пленных, выходящую на площадь.
Единственное окно почты на улицу наполовину забито куском фанеры. Но вероятно, его забивают каждый вечер, потому что каждое утро… и это уже почти ритуал такой – изнутри в фанеру ударяет чья-то сильная рука и она, потеряв несколько гвоздей, описывает полукруг и каким-то чудом повисает под окном, покачиваясь затухающим маятником. А из проема, в котором отсутствует оконная рама, высовывается заспанное лицо в исподней рубашке. По-хозяйски обозревает вверенное под его начало пространство с площадью, с улочкой, уходящей куда-то вбок, с немецкими пленными, что приступают к работе, наконец, останавливается взглядом на новеньких погонах с темно-синим кантом и четырьмя звездочками.
- Капитан зайди. Ты что, опять всю ночь на крыльце просидел? Если пришел снова проситься на фронт, то я окромя штрафбата или трибунала ничего предложить не могу. Свой рапорт можешь в сортире вылавливать. Но… похоже в верхах все же судьбу твою крутят. Другой тебе будет приказ… ночью пришел. С тебя причитается.
У капитана сначала появилась очень легкая улыбка на губах, потом открылись глаза, пятерня прошлась по короткому «ежику» волос. Вставая, охнул, разминая затекшие ноги, и уже собрался было войти, как на крыльце, тяжело пыхтя как паровоз, появился толстый поляк. В руках большущий поднос, накрытый вышитым рушником.
- Проше мой пани, проше дзверми отворте.
- Входите, пан Вуйцик, входите. Пан подполковник изволили проснуться.
- Дзенкуе пан Смирницки…
Хотя вот уже несколько лет как почта в поселке не работает, запах сургуча, штемпельной краски, и прочие запахи присущие почтовому отделению никак не могут выветриться. Его не может перебить даже резкие запахи одеколона «ландыш» и солдатская махорка, коими не гнушается подполковник, когда папиросы кончаются. И это, кажется, доставляет удовольствие пану Вуйчику, проработавшему здесь почтмейстером всю свою жизнь.
Поляк поставил свой поднос на стол:
- Пан подполковник бедзи на снидани…
- Что по-русски не можешь, мать твою так?
- Так мой пан. Зрозумею трошки
- Если трошки разумеешь, то какого… Все, дальше говорим только по-русски. Теперь и во веки веков это советская территория. Аминь. Разумеешь? Повтори, что хотел сказать вначале
- Панове будэт… э… завтрак… э…
- Ну, ну, давай-давай дальше. Ветчина? Яйца?
- Так мой пан.
- Опять? Какой я тебе «пан»? Говори, гражданин начальник… или комендант.
- Так, так. Я…
- Все, свободен. Спасибо. Завтра гроши привезут, рассчитаемся.
Вуйчик еще немного топчется, видимо хочет еще что-то сказать, но только недовольно поводит носом и выходит.
- Садись капитан завтракать.
- Спасибо, я уже. Так…
- Как хочешь.
Подполковник чуть побренчал рукомойником. Вытираясь полотенцем, критически осмотрел уже слегка щетинистое лицо свое, щелкнув для порядка подтяжками по полноватому животу, сел и принялся за еду.
- Да, не стой ты… садись. Знаешь, Валерий Иванович, надоел ты мне хуже горькой редьки. Так что я даже доволен, что отбываешь по приказу с глаз моих. А поскольку мы надо думать до окончания войны точно не свидимся, то разреши ты мое любопытство – за каким таким, тебя, боевого офицера, смершевца, в такую дыру заткнули? А теперь, я так понимаю, еще дальше прячут с глаз своих. Я твои документы смотрел-смотрел, ни хрена не понял, в деле личном твоем шик-блеск красота, прям доска почета... Не боись, не заложу, можешь прямо говорить.
Валера, ногой двинул к окну табурет, сел и достал серебряный с гравировкой портсигар. Вынул папиросу, аккуратно постучал ее о портсигар. Закурил и стал смотреть на площадь, где пленные начали возить в тачках гравий и засыпать воронки от снарядов, мин, бомб – уничтожая свидетельства еще недавних боев.
- Иваныч, не тяни… я же сказал, со мной умрет, будь спокоен.
- Да, ничего интересного, Григорий Николаевич, ничего такого…
- За ничего карьеру не ломают…
- Ничего такого, - Валера вдруг криво ухмыльнулся, цикнул отсутствующим передним зубом, весело вдруг выдал, - за дуэль с одним тыловым майором сослали.
- За что, за что? За дуэль? Ну, вот, ни хрена себе, заявка на погоны! И, небось, еще дуэль из-за бабы?
- Из-за женщины, товарищ подполковник. Я честь ее защищал. Ну, и свою тоже, разумеется.
- Ну, и защитил?
- Защитил!
- И пристрелил э…?
- Нет, не смог. Он и так обгадился с испуга, так что сами понимаете, какая уж тут честь. Вот меня после и «полюбили».
- Ну, ты орел… прям… заявка на… в наше время, хе… за честь понимаешь… - оторвался от еды, и потянулся за папиросами Григорий Николаевич, - Присяга на верность Родине, это я понимаю… а вот честь…
- А что вас смущает? Что у офицера не должно быть чести? Пережитки царской армии? Что такое честь офицера?
- Да, не думаю, что пережитки. Ну, там, честность… порядочность… ну, вот еще, приветствие при встрече, козыряют – честь отдают. Ну, что еще?
- Не все, Григорий Николаевич, ой, не все… В древнеславянском языке было такое понятие «че». И означало оно наличие силы духа воина, силы, достаточной для защиты семьи, я не знаю там… клана, общины – родины, в общем. Вот при встрече руку и прикладывали к груди, потом ко лбу и говорили – «че ма». То есть «честь имею», готов к защите своих сородичей. Вот так.
- Надо же! И откуда такие познания? В училищах так преподают?
- Был у меня дружок до войны. Занимался историей и археологией. Вот от него. Сейчас не знаю – жив ли…
- Понятно. Ну, ладно… как там… хе… «невольник чести», слушай приказ. Недалече отсюда, есть деревня глухая, у самой можно сказать границы. Что там было во время войны, ничего не известно. Вернее, сведения крайне противоречивые – немцы, поляки, полицаи, партизаны… как-то все смутно, все перемешено. Думаю, что и теперь еще как-то эдак… Ну, вот тебе и предстоит во всем разобраться – кто, как и за кого. Понятно?
- Ну, попал… и ничего нельзя?..
- Сам понимаешь, приказ не обсуждается. Ты там будешь единственным представителем советской власти. Царь и бог в одном лице. На помощь особо не рассчитывай, сам понимаешь, до конца войны еще о-го-го сколько, все на фронте. Патрон к автомату много не дам – надеюсь, что не придется стрелять. Не кисни. Думаешь, мне тут сидеть нравится? Мы люди военные. И в любом месте должны «честь иметь». Так ведь?
- Поймали на слове…
- Да уж… это тебе не заявка на погоны. Хе… Да я, вот и транспорт тебе нашел. Должен скоро… постой… вот кажись и водитель…
В это время на крыльце послышались шаги. Потом стукнули в дверь. Даже не стукнули, а так, поскреблись вроде.
- Заходь, чего там…
На пороге появился Кастусь. Стянул с головы и в руках замял кепку
- Таварыш, камендант, навошта выкликали?
- Привет. Это ты значит, шофер? Из Ивашевичей?
- Вядома.
- Сколько ж тебе лет?
- Пятнацац гадов ужо… буде.
- И зовут тебя?..
- Кастусь… по-русски, значит Константин.
- То, что говоришь по-русски, это хорошо, Константин.
- Перад вайной в школе вучыли
- Добре. Попутчика тебе хочу дать. Довезешь?
- Машына заправлена, може и даедзе.
- А может и не доедет?
- Каробка перадач барохлит, а так... як бог дасць.
- Ладно, Костя, на бога надейся, а попутчик, которого силушкой боженька не обидел, в дороге не помешает. Так что доброго пути. Сбирайся, капитан… хотя, слышь, погодь…
На площади между пленными вдруг возникла перебранка и подполковник подошел к окну. Закурил
- Слышь, капитан, - Валера уже успел выйти на крыльцо, - Ты по-немецки шпаришь… знаю, в деле твоем сказано. Чего это немчура разошлась? Чего не поделили?
- Да, выясняют, кому сегодня очередь из-под конвоя уходить, огороды местные шерстить.
- Вот же… мать их, заявка на погоны. Я им… головы-то пооткручиваю, не только об огородах, как зовут свою мутер забудут. Вот какой хренью приходится… А ты, капитан, не щерься, не щерься! С тобой готов поспорить на генеральские погоны, что я раньше тебя по улицам Берлина дефелю устрою… Все, проваливай, а я пошел рапорт писать.
4.
Лешка чуть было не заорал от радости, еле сдержался – такое везение – первый день как допустили к раскопкам и тут же находка. И находка никак не меньшей важности, чем Троя Шлимана, точно! Как тут не заорать? И все же лучше пока молчать, а то подумают, что… да неважно, что подумают, надо еще самому хорошо рассмотреть, вдруг ошибочка вышла, вот смеху будет. И так эта… зараза постоянно достает.
Лешка осторожно осмотрелся по сторонам. Все заняты делами, каждый свой участок «разрабатывает». А у него из-под слоя рассыпавшейся деревянной трухи показался уголок
