Весь день шел дождь — мелкий, вкрадчивый. Шелестел по крышам домов, где недовольно фырчали мокрые коты и деловито переминались с лапы на лапу вороны. Еле слышно ударялся о ветки деревьев и первые листья — они испуганно поникли под его каплями и были похожи на смятые зеленые манжеты. Дождь вел себя как воспитанная, но нудная дама. Такие обычно тихо, не повышая голоса, настаивают на своем, пока не доведут всех до белого каления.
К ночи, правда, терпение у «воспитанной дамы» лопнуло. Небо прорезало зелеными искрами, затем в нем с бешеной скоростью размотался голубой клубок молнии. Грянул гром — глухо, потом все сильнее и сильнее. Скрипели, словно стонали, старые кипарисы, выли бродячие псы, коты вздыбили шерсть и вытаращили круглые безумные глаза. Наконец небо разорвалось: ослепительный синий разряд прошил его пополам, и хлынул ливень — литры, тонны отвесной воды упали на землю. Потоки сбегали по улицам, превращая их в реки. Горе незадачливому прохожему, оказавшемуся в эти минуты на улице: на нем бы не осталось и сухой нитки.
В тупике между Дрогальным и Чистым переулками стоял деревянный дом, невесть как сохранившийся среди каменных построек. Поговаривали, что когда-то он принадлежал известному певцу-народнику. Певца любили и называли «Бархатным» за особую манеру исполнения. Старинные народные песни он словно задумчиво рассказывал, и оттого они обретали особую задушевность и мягкость.
Певца не стало, и его провожали в последний путь все жители двух переулков и много других людей. А потом один из его сыновей, вероятно, больше радеющий о преумножении отцовской славы, добился в райисполкоме разрешения прибить памятную доску на стену дома. Начальник райисполкома был человеком добрым и к тому же поклонником певца. Личная встреча с отпрыском, небольшой подарок с его стороны (традицию уважить никто не отменял!), — и новенькая доска засияла самоварным золотом и возвестила миру, что здесь с такого-то по такой-то год жил выдающийся мастер народного пения, незабвенный Т. Р.
Со временем табличка потускнела, и стерлись первые две буквы в слове «незабвенный». О мастере постепенно стали забывать. Потом начальник райисполкома отправился на пенсию, а новый — молодой, но уже шарообразный от тучности и собственного величия — недоуменно поднял бровь на табличку:
— Что это?
Помощники угодливо разъяснили ему, что-де жил-был здесь в приснопамятные времена такой-то певец, исполнитель народных песен, и это его памятная доска.
— Ну-у-у! Он народный, заслуженный?
— Нет, кажется, какие-то дипломы были, нагрудные значки.
— У нас каждый второй или третий имеет дипломы и значки. Тут желательно вообще этот дом снести — общую картину портит…
Барин сказал — и пошло-поехало! Комиссия за комиссией, акты за актами. Благо, сын оказался расторопным и смекалистым: похлопотал где нужно, где умолил, где уважил — и отстоял дом. Табличку, правда, сняли, но дом остался, и сын с семьей жил в трех его комнатах, а четвертую — самую маленькую, дальнюю — сделали музеем певца.
Вот перед этим нелепым, в форме двух раскинутых крыльев, домом отчего-то остановился поток воды, словно не решаясь перелиться через невысокий каменный бордюр и заплескать темные, с островками мха, доски.
Стихия слепа, но и в слепоте своей она порою являет чудо милосердия. Или уважения. Однако факт оставался фактом: дождевая река дыбилась мутными бурунами возле бордюра, глухо ворчала, но не переступала порога.
Мужчина сквозь сон протянул руку, нащупал пустую холодную подушку. Жена стояла возле окна — босая, в белой ночной рубашке с высоким воротом. Волосы ее, обычно аккуратно прибранные днем и заплетенные в косу на ночь, сейчас уныло повисли вдоль щек, отчего лицо казалось вытянутым и бледным.
— Гроза какая, — прошептала она. — Дети испугаются.
На лице ее тоже замер страх — пещерный, жуткий. Так, наверно, первобытные люди при звуках грозы валились на землю и коряво молились неведомому богу. И небо тысячи лет назад раздиралось на тысячи частей точно так же, как сейчас.
Мужчина вышел в детскую, поправил одеяла на дочках. Подростки, тринадцати и пятнадцати лет, они спали спокойно — из пушки не разбудишь. И то сказать: устают в школе, в волейбольной секции.
— Спят. Ложись, простынешь, — бросил он жене. — Это весенняя гроза, скоро утихнет.
Потом, словно вспомнив что-то, вышел из спальни.
Комната-музей отпиралась редко. Разве что забредут какие-то любители народной песни или знакомые, помнившие отца. Или старшие братья с семьями наведаются: приедут, почтительно повздыхают на пороге, похвалят его за верность сыновнему долгу, еще раз повздыхают и уедут. Да, еще раз в неделю жена наводила порядок: вытирала пыль со старинного буфета с цветными стеклами, пузатых табуреток (они были сделаны на манер маленьких бочек), круглого стола и дивана с прямой жесткой спинкой и валиками по бокам — такие были в моде в 30-х годах прошлого века. Мягкой мебели и ковров отец, любивший уют, здесь не допускал: они приглушали звуки, а голос должен был литься свободно, отражаясь от стен и заполняя собой пространство.
Лицо отца, когда он пел, всегда было мягким и задумчивым, словно омытым изнутри и оттого светящимся какой-то особой чистотой. Песня оканчивалась, отец сидел, закрыв глаза, и слушал, как последний звук дрожит в воздухе. Потом удовлетворенно хмыкал, говорил: «Ну, кажется, сегодня неплохо», — вытирал тыльной стороной ладони усы и начинал рассказывать про свое детство. Про то, как всегда мечтал построить деревянный дом, такой же, как родительский, и мечту свою исполнил.
— Только в таком доме поет душа, — ласково объяснял он сыну. — В нем стены пахнут медом, сухими травами и смолой. А рядом речка: наловишь рыбы — мелкой, правда, крупной в нашей реке не водилось, — прибежишь домой гордый: как же — я самый старший у мамы и добытчик после отца… А у мамы уже хлеб испечен, под полотенцем отдыхает; она рыбу нажарит — и все выносим в сад. А он зеленый, влажный после дождя, еще капли по листьям прыгают — и так хорошо, что песня сама из души просится…
А мама смотрит на нас с братьями, улыбается, а потом вдруг нахмурит брови: «Домой!» Мы не понимаем, зачем домой — воздух, зелень, глаз радуется, — а она руку мне сложит козырьком и указывает на небо:
— Видишь темную полосу? Это дождь собирается, сейчас здесь будет. Домой!
И сидишь потом дома около очага, слушаешь, как шелестит дождь по листьям. Братья уже десятый сон видят, мама гонит тебя спать, сама дремлет в кресле, чай давно выпит, пирог съеден, лампа над круглым столом мигает, а ты все сидишь — и тебе не спится, потому что слышишь музыку и в дожде, и в том, как ходит кот по половицам. Ступает он мягко, очень тихо, но все равно они поскрипывают, будто поют колыбельную. И ты засыпаешь, и мама осторожно несет тебя, сонного, в кровать и желает шепотом, чтобы тебе снились самые сладкие сны.
А утром выйдешь в сад. Он пахнет влажным укропом и мятой, мама срезает зелень и укладывает в большую плоскую корзину для просушки. Ты ей помогаешь и вдруг замечаешь, как поблескивает паутина в первых лучах солнца. После ливня всегда хорошее солнце — не жаркое, но милое. И думаешь: вот так было всегда — чтобы после дождя солнце, после грозы — покой. И кажется — нет, точно знаешь, — что этот дом, эти стены всегда защитят тебя и от ливня, и от грозы, и от любой беды. В таком доме песни рождаются, а не умирают.
Отец был сентиментальным и, говоря о детстве, всегда плакал. Слезы его были мелкие, невесомые, исчезали в складках лица, в усах, стекали на тонкую, безвольную руку.
Сын не утешал его в эти минуты. Удивительная связь была между ними: угрюмый, кряжистый, с тяжелой квадратной челюстью подросток — и худощавый, высокий, порывистый, словно из одних только нервов сплетенный отец. Они были очень разными, но умели слушать друг друга. А умение слушать — всегда залог быть услышанным. Если не сразу, то потом.
— Ты здесь?
В дверь бочком вошла жена, и весь ее облик в ночной рубашке показался мужчине трогательным и беззащитным.
— Босиком опять? Простудишься, — тихо сказал он и мягко обнял ее за плечи. Худенькая, мать двоих детей, а сама как девочка…
— Идем спать. До утра немного осталось.
И вдруг он улыбнулся чему-то. Жена вопросительно посмотрела на него.
— Так… песню вспомнил. Отец часто пел: «Полил я улицу водой, чтобы пыли не было, когда милая придет». Трогательная песня, искренняя. Он любил ее.
— В тему песня, — усмехнулась она. — Судя по погоде, пыли у нас долго не будет.
— И гроза окончилась. Завтра солнце выглянет, день будет погожим. Надо записи отца перебрать, пусть девочки послушают.
— Да, у них другие заботы, интересы. Будут они тебя слушать…
— Ничего, что-нибудь да услышат.
Он замолчал, прислушиваясь.
Дождь за окном уже уходил — не шумел, а только редкими каплями перебирал карнизы, будто пробовал на ощупь тишину. Дом стоял темный, теплый, и в этой тишине вдруг ясно проступило: она живет.
Словно где-то глубоко, за стенами, в древесине, в старых досках, в самом воздухе еще держался звук — тонкий, почти неуловимый. Легким дуновением, памятью о голосе.
Мужчина медленно провел рукой по косяку двери.
— В его доме… — тихо сказал он и не договорил.
Жена не переспросила.
Где-то в глубине дома скрипнула половица — мягко, протяжно, как будто на вдохе.
И стало понятно: даже тишина в доме будет поющей.
