Дожди зарядили надолго. Вот уже третий день, не прекращаясь, с неба неслась сплошная прозрачно-серая стена воды. Асфальт, трава, заборы промылись до основания. Розы беспомощно поникли: им, солнцелюбивым, затопление было особенно опасно. Но дождю не было до этого никакого дела — он грохотал в водосточных трубах и сбивал с абрикосовых веток едва раскрывшиеся бело-розовые бутоны.
Врач-педиатр Воин Зобарович Халвашиев — умница, эрудит и холостяк — пребывал в самом паршивом расположении духа. Хотя врачам вообще не положено быть в плохом настроении — иначе кто у них будет лечиться?.. Но положено — не положено, а Воин Зобарович с утра чертыхался и ругал на чем свет стоит всё на свете.
И было из-за чего.
Во-первых, воскресенье — после напряжённой недели и суточного дежурства — обязано было быть тёплым, ласковым и сонным, как милая жена после ночи любви. Ничего подобного. Воскресенье оказалось мокрым и склизким, как старая посудная губка, и мрачным, как тень отца Гамлета. К тому же оно ознаменовалось отсутствием света и газа. В старых хрущёвках это было обычным делом: свет, вода и газ отключались словно по сговору с затяжным дождём, ветром или снегом. За долгую 63-летнюю жизнь Воин Зобарович так и не смог постигнуть логики, связывавшей стихийные явления с коммунальными службами, но факт оставался фактом: дождь лил, а света и газа не было. Вода, к счастью, весело булькала в кране.
Во-вторых, кошка — абиссинка Зинка — тоже была явно не в духе. Хозяин не купил ей накануне любимый корм с лососем. Была только индейка, а её Зинка не жаловала.
Воин Зобарович не был виноват: он обошёл несколько зоомагазинов, но, как назло, корма с лососем нигде не оказалось. Однако Зинка не принимала объяснений. Когда хозяин протянул руку, чтобы погладить её, она извернулась, цапнула его за палец, умчалась под кровать и потом сверкала оттуда злыми, обиженными глазами.
— Зина, Зиночка, — позвал Воин Зобарович, стараясь придать хриплому спросонья голосу елейность, — кис-кис-кисонька!
Но Зина была настоящей женщиной и считала ниже своего достоинства откликаться на первое же извиняющееся «кис-кис».
От сочетания погоды, выходного дня, бессветья, безгазья и Зинкиного настроения Воин Зобарович совсем загрустил. Он разозлился, плеснул себе шиповникового отвара из термоса, добавил в чашку стопку коньяка и принялся себя жалеть.
Жаление началась с имени. Досталось и деду, влюблённому в рассказы Горького и назвавшему сына Зобаром, и отцу, страстно мечтавшему о море и назвавшему сына в честь старшего брата композитора Римского-Корсакова — Воином. Деду, в котором кипел свободолюбивый дух кавказских предков, имя внука пришлось по душе.
— Мужчина! — удовлетворённо хмыкнул он, глядя на орущий красный комок в руках у невестки. — Далеко голос будет разноситься. Воин — хорошее имя! Пусть воюет и пусть побеждает!
Воевать младшему Халвашиеву не пришлось. Зато он посвятил жизнь врачеванию и одерживал победы на самом гуманном и самом капризном фронте медицины — педиатрии. За сорок лет работы он так и не обзавёлся собственной семьёй, зато шутил, что детей у него немеряно: почти каждого второго ребёнка в городе он лично прослушивал, простукивал, заглядывал в горло, мял животы, проверял пульс, изучал кожный покров. В городе его уважали за знания и любили за бескорыстие и доброе сердце.
Не то чтобы он был совсем равнодушен к славе, но относился к ней, как ребёнок к сладкому: оно должно быть — и всё тут. Он мог и не притронуться к нему, но оно должно существовать. Так же и со славой. Его радовало, когда он слышал вслед: «наш доктор» или «наш Воин». В этом крохотном местоимении он чувствовал спокойствие и уверенность: никто не отнимет у него его города, и никто не отнимет у города его Воина — его защитника.
Когда его благодарили — бурно, слезливо, искренне — он бурчал, что лучшая награда для него — когда прерывистое дыхание заболевшего ребёнка переходит в спокойный сон, а испуганный плач — в радостный смех.
Однако работа работой, а сидеть в воскресенье одному в тёмной кухне, без тепла, перед остывающим шиповниковым отваром — радости мало. Да ещё и Зинка ворчит под кроватью. Надо умилостивить дамочку.
Воин Зобарович посмотрел в плачущее окно, вздохнул и стал одеваться. Ближайший зоомагазин находился почти в километре от дома. Еду из супермаркетов он категорически не покупал, предпочитая только специальные сбалансированные корма из зоомагазинов.
Дождь не только не думал прекращаться, но падал так уныло, надёжно и плотно, будто задался целью поселиться в городе навсегда. Он превратился в туман: за его жемчужно-серой стеной очертания размылись и стали подвижными, словно подвешенными в воздухе.
Халвашиев поднял воротник куртки и зябко втянул голову в плечи. Чертыхнулся ещё раз — на дождь, на жизнь — потом вспомнил, что под кроватью сидит голодная, красивая и злая Зинка, и усмехнулся. Как ни крути, а ведь нет у него никого роднее этой маленькой преданной души, которая хоть и исцарапает, если что не по ней, но и придёт согревать, и замурчит, прогоняя из одинокого сердца и боль, и тревогу. Ну а что одинокого — так уж жизнь сложилась. Или сам виноват: не доглядел вовремя, не успел, не задумался… Вначале чей-то маленький сын и внук, потом «всехний детский доктор», потом уже взрослый сын для постаревших родителей, потом — один. И Зиночка, янтарноглазая, янтарношерстная красавица-абиссинка, подарок одного из спасённых пациентов. Его колючий, царапучий, самый верный друг.
Последние шаги до магазина он сделал почти наугад. Дождь застилал всё. Халвашиев смотрел только себе под ноги, на маленькие пузырящиеся круги у башмаков; поднимать глаза было бессмысленно — всё равно ничего не разглядишь. Благо дорогу к зоомагазину он знал наизусть. Вот и зелёная дверь.
— Я ошибся?.. — Халвашиев сам не понял, как вырвались из его горла эти хриплые, ошарашенные слова.
Вместо маленькой стойки, заваленной мешками и пакетами с собачьей и кошачьей едой, рассыпанным кормом для попугаев и всяческой амуницией — шлейками, поводками, ошейниками и прочей разностью, — вместо этого привычного остропахнущего беспорядка его встретило большое светлое помещение с аккуратными рядами белых шкафов и развешанными вдоль стен стеклянными муляжами апельсинов. Их было так много, что Халвашиеву показалось: взошло солнце. В самом деле: белые стены и несметное количество рыжих апельсинов — разве не так светит солнце посреди белого дня?
— Вы что-то хотели? — на Халвашиева в упор смотрел маленький круглый улыбчивый продавец в белом халате. Волосы у него были огненно-рыжие, а лицо гладко выбрито: ни дать ни взять ещё один апельсин — только на ножках и с глазами-бусинами.
— Я… — промычал врач.
— Понимаю, — услужливо поддакнул продавец, и маленькие весёлые глазки вбуравились в Воина. — Вы пришли за кошачьей едой, если не ошибаюсь — с лососем, — а попали в магазин надежды.
— Куда?.. — пролепетал обалдевший врач.
— На-де-жды! — рассмеялся продавец и хлопнул себя по груди.
От этого муляжи на стенах закачались, и оранжевые блики запрыгали по стеклянным и зеркальным полкам.
— Сейчас я вам всё объясню! — терпеливо, как маленькому, сказал продавец. — Но сначала снимите куртку: она у вас совсем вымокла, и садитесь в кресло.
Он придвинул клетчатое кресло к стене. Халвашиев увидел, что это печка, выкрашенная в белый цвет и потому сливающаяся со стеной. В глубине её плясали оранжевые языки пламени.
— Тут вы согреетесь.
— У меня нет времени, — прошептал Воин Зобарович. Он ещё не пришёл в себя.
— Не тревожьтесь. Зина ваша спокойно спит и видит во сне четырёх белых мышей и одну серую жирную крысу. К тому времени, как вы вернётесь, она проснётся очень голодной и будет вам благодарна за еду. Кстати, вот ваш лосось.
На зеркальную полку посыпались зелёные жестяные банки — Зинкина радость.
— А-а-а! — испуганно вскрикнул врач.
— Не тревожьтесь! — подпрыгнул маленький продавец. — У нас ничего не сломается и не пропадёт. У нас магазин надежды, поэтому можете быть спокойны: никто и никогда не уходил от нас с несбывшимися надеждами.
Снова закачались апельсины на стенах.
Халвашиев не знал, что и думать. Он, солидный, уважаемый врач, любимец города, сидит в каком-то невесть откуда взявшемся магазине, слушает невесть что и не знает, что ему делать.
— Греться и пить кофе, — весело ответил на его мысли продавец и поставил перед ним маленькую белую чашку с золотым ободком. — Пейте смело: кофе настоящий, заваренный по всем правилам — с корицей и кардамоном. Вам сейчас необходимы пряности.
Халвашиев покорно взял чашку и сделал глоток. Кофе действительно был волшебным — пряным, горячим. По телу разлилось блаженное тепло. Но удивляло другое: почему он, привыкший во всём и всегда принимать решения самостоятельно, так покорно слушался чужой воли — этого маленького обаятельного рыжего «апельсина»? И откуда эта рыжая бестия знает его мысли?..
[justify][font=Times
