Лето 1991 года выдалось жарким, как и любое лето в нашем городе. Спасения от иссушающей жары не было нигде: ни около моря – оно словно клубилось паром, ни в тени деревьев на бульваре. По правде говоря, и тени-то никакой не было: деревья стояли поникшие, изнемогающие от жажды. Парки и скверы обезлюдели: кому охота плавиться под солнцем?..
На скамейке в Парке Офицеров что-то белело. Я подошла ближе. Это оказалась завернутая в салфетку резная деревянная фигурка. Верно какой-то ребенок играл и забыл.
Фигурка изображала старика-странника в средневековой одежде. Спина его была сгорбленной и длинные волосы неряшливо падали на воротник, но правая нога была уверенно выдвинута вперед, а рука опиралась на посох. Мастер-резчик, видно, хорошо знал свое дело: фигурка выражала мудрость, усталость и движение одновременно. Странник… Знает о жизни много, устал от многого и все же не потерял желания двигаться вперед. Солнце еще яростнее заиграло на деревянных изгибах. Рот старца перекосился насмешливо: «Возьмешь? Оставишь?»
Я взяла. Фигурка по сей день стоит на верхней полке моего книжного шкафа. Но знала ли я тогда, что пройдет всего два года и за тысячи километров от родного Баку, в дорогом моему сердцу Минске, в самом сердце его, в Троицком предместье поставят памятник, и название ему будет «Вечный странник».
Автором памятника стал скульптор Игорь Голубев. А сама скульптура изображает пожилого мужчину с посохом на фоне символического дерева, из кроны которого прорастают звезды, планеты, города, причудливые замки. Рука его опирается на посох, а правая нога уверенно выступает вперед. Он в движении и стремится сквозь вечность. Страннику быть в пути…
Это памятник человеку, опередившему свое время, человеку неординарному и во многом даже странному. Историку, археологу, художнику, астроному, писателю, этнографу. Белорусскому Леонардо да Винчи, как его потом почтительно назвали. А звали его Язэп Нарцизович Дроздович.
***
Язеп Дроздович принадлежал к тем редким людям, которых трудно охарактеризовать, одним словом. Основная сфера деятельности? Художник? Да. Но вместе с тем — и этнограф, и археолог, писатель, учитель, философ, астроном-любитель. И всё это не было случайным набором профессий, а словно стеклышки в калейдоскопе укладывалось в стройную и яркую картину мира.
Он родился в 1888 году на Витебщине, в небольшом деревне Пуньки. В этих местах пространство словно размыто: поля переходят в перелески, перелески — в туман, а туман растворяется в низком, спокойном небе. Семья была дворянская, но жили более чем скромно, еле сводя концы с концами. Рано умер отец, и мать, Юзефа Дроздович осталась одна с пятью сыновьями, которых надо было не только кормить, растить и воспитывать, но и прививать им чувство прекрасного. Проще говоря, пестовать детскую душу, чтобы заложить в ней иммунитет против грубости и жестокости жизни.
А это было не так легко. Чтобы лелеять, холить и нежить, нужна хоть минимальная бытовая стабильность. А ее не было. И женщине с пятью детьми приходилось очень непросто. Стабильность, как тихий островок надежности и опоры была скорее мечтой, чем явью. Но возможно именно с этих лет у Дроздовича и появилась эта внутренняя привычка — всегда быть в движении, даже если внешне ты стоишь на месте.
Учёба в Виленской рисовальной школе академика Ивана Трутнева стала для него первым настоящим выходом в большой художественный мир. Вильна тогда была особым пространством — смешением культур, языков, исторических слоёв. И именно там, среди разговоров о прошлом и будущем Родины, у Язепа Дроздовича постепенно пробудился интерес к белорусской истории — не как к набору дат, а как к живой душе.
Позже он окажется среди тех, кто сотрудничал с «Нашей Нивой» — газетой, вокруг которой собирались люди, пытавшиеся вернуть голос белорусской культуре. Дроздович не просто иллюстрировал тексты — он как будто заново «видел» историю. Его князья, просветители, древние города и монастыри не музейными редкостями. Они жили: будто прошлое не ушло, а просто перетекло в другую форму. Стекла в калейдоскопе его души не рассыпались, они составили новый узор.
Всеслав Чародей, Франциск Скорина, старые городища — всё это в его рисунках стало пространством памяти, где дышала история.
Но ограничиться только ею он не мог — да и, похоже, не умел и не хотел.
Дроздович много ездил по белорусским деревням, записывал песни, слушал сказания, запоминал диалекты речи. Для него все это было голосом земли, который легко затихает, если его вовремя не услышать.
Параллельно он писал дневники, статьи, — но в его текстах история говорила языком образа. Там, где наука исследовала, попросту говоря, шла по следу, он пробовал эти следы пролагать…
А потом в его жизни появился Космос.
В 1931 году вышла его книга «Небесные беги». И сам эпиграф к ней звучит как заклинание. Это слова матери — «Иди в науку и узнаешь космические беги». В этой фразе есть почти наивная простота, но и что-то очень точное: стремление понять устройство мира не только умом, но и внутренним зрением.
Астрономия для него не была сухой дисциплиной. Он изучал её всерьёз, но одновременно позволял себе то, что академическая наука обычно не прощает — воображение. У него появлялись записи о «путешествиях» на Луну, Марс, Сатурн. И самое удивительное — он воспринимал это серьезно. Для него это было способом наблюдения, просто с другой точки зрения.
Марс у него становился живым, с рельефом и жизнью. Луна — не пустынной сферой, а Белой нежной страной. Но особенно его завораживал Сатурн. Его кольца он воспринимал почти как архитектуру — сложную, многослойную, где могут существовать и формы жизни, и научные станции, и даже предупреждающие знаки.
Иногда его описания звучат почти как кадры сна, в котором человек одновременно участник и наблюдатель: он «возвращается», спорит с воображаемым собеседником, пытается понять, что именно видел — и в какой степени это было реальностью.
И в этом не было позерства. Скорее искреннее ощущение сна как яви. Или мечты…
Но земная жизнь редко становится мечтой.
Язеп Дроздович жил в переломную эпоху. Войны, революции, смена идеологий — всё это не было сном, а вполне осязаемой реальностью. Довольно страшной.
Он так и не сделал себе имени.. Его воспринимали по-разному: кто-то с уважением, но чаще — с непониманием. Слишком странными казались его идеи, слишком «непрактичным» — взгляд на мир.
После войны его жизнь стала ещё более хрупкой. Без собственного дома, без стабильного заработка он постоянно перемещался по деревням, находя временное убежище у людей, которые его принимали.
Но продолжал работать и… мечтать.
И при этом оставался очень чутким. Умение мечтать не всегда предполагает чуткость. Иные улетают в мечтах в такие необозримые дали, что не чувствуют того, что творится у них под ногами, в самой ближайшей реальности.. А Язэп Дроздович был наделен даром не только чуткости, но и предчувствия. Незадолго до прихода к власти в Германии фашизма у него появилась картина «Дух тьмы». На ней изображена зловещая сова, сидящая на развалинах замка, в котором таятся призраки.
А его символические автопортреты… Чего стоит знаменитый, 1943 года, где он изобразил себя в трех временных ипостасях: молодого художника, курящего трубку, с кистями и мольбертом в руках, писателя средних лет, устремившего взгляд в книгу и седобородого старца, глядящего в книгу с изображением небесных светил. Ну, что же… Чем старше, тем ближе к небу…
А в другом, того же года он изобразил себя в виде седовласого сурового старца, повелевающего светилами. Старец держит в правой руке Землю, кружатся вихрем звезды и величественно проплывает любимый художником Сатурн. Планета, покровительствующая философам и мистикам…
Художник сильно нуждался, иногда не хватало денег даже на хлеб. Но всегда был элегантно одет: белый аккуратный костюм, а в руках трость, сделанная им самим из корня дерева.
Одним из последних его занятий стали расписные ковры — особый мир искусства. И здесь он – вечный странник оставил свой след… Он писал на домотканом полотне, масляными красками, считая, что только масло с его загадочной, бархатной текстурой способно соединить хрупкость воображения с плотностью земного воплощения. Там где акварель была слишком воздушна и легка, а карандаш слишком схематичен, масло передавало все полнокровие жизни.
Каждая хозяйка мечтала иметь «малярство дядьки Язэпа». Ковры распахивали дверь в диковинный мир, полный сказочных цветов, зверей, призрачных замков, дворцов, башен. Но больше всего он любил задумчивые лунные пейзажи.
Иногда это были пейзажи конкретных мест — мосты, реки, хутора, дома людей, которые его приютили. Иногда — сцены, в которых реальность и фантазия уже почти не различались.
Эти ковры жили в домах недолго: менялся быт, появлялись фабричные ковры и паласы, и ручные работы постепенно исчезали. Многие из них были просто утеряны — как и следы самого образа жизни, который они отражали.
Но часть его работ всё же была сохранена — в том числе благодаря тому, что он сам передавал свои материалы в музеи. В определенном смысле сохранил себя сам.
Последней картиной Дроздовича был «Зачарованный замок» — ковер, который он расписал в 1954 году, незадолго до своей смерти. На берегу озера стоит воин с пикой, а вдалеке виднеется старинный замок.
Словно мечта, которую охраняют, и оттого она недостижима.
[justify]И прекрасна своей
