Весь мир – театр…
...Пора чудес прошла,
И мы должны искать причин всему,
Что совершается.
В. Шекспир «Генрих V»
1.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
И так много-много раз, на разные голоса и интонации. С посылом и без… и уже несколько часов кряду, неотвязно, как ночной кошмар. Будто закольцованная пленка на плеере, эта идиотская, из Мольера выдернутая, строчка дергается в мозгу, когда глаза закрыты, дергается и перед открытыми глазами по потолку вагона.
Дергается и сползает подо мной матрац и если бы не боковая скоба, то уже пару раз я точно летал бы сверху. Угораздило же, последний вагон, последнее купе - мотает ни к черту.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
На верхней полке слева, деваха с крашеной рыже-оранжевой щетиной очень коротких волос. В джинсиках и в топике сиреневом парится. Лет двадцати. Худющая и костлявая, сиськи под второй размер, без лифа. Всю дорогу шуршит обертками шоколада, булькает минералкой и, с ума сойти не встать, читает. На нос свой длинный огромные колеса нацепила и читает! Дарью Дончакову «Идеальное убийство» читает! Эту «Д» в квадрате. Поветрие что ли такое на подобную макулатуру? Мне бы скинуть лет пять… да может, и не надо ничего скидывать, я бы ее… не Дончакову, конечно, а эту… не посмотрел бы, что кости да кожа, не посмотрел бы даже на соседей снизу. Уж, я бы ее «уговорил». А сейчас лень, курить хочется, и пиво кончилось… а уже выпитое, наружу просится.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
В который уже раз, прихватив сигареты и зажигалку, ловко соскакиваю вниз. И в который раз этим своим действием привожу в легкое замешательство и трепет нижних попутчиков – замшелую супружескую пару древних пенсионеров. И каждый раз они, до этого тихонько шушукавшиеся, замолкают, отворачиваются, и с преувеличенным интересом утыкаются в окно.
На этот раз они лежат, и свое негодование от моих гимнастических экзерсисов выражают тем, что демонстративно отворачиваются, каждый к своей стенке, лежат прикрытые простынями две груды колыхающихся как студень масс.
В купе, несмотря на то, что дверь открыта, духота. С самого утра солнце прожаривает вагон со всех сторон, как на вертеле. Стоит запах какой-то «медицины», пыли и еще чего-то. Старости, наверное. Весь столик завален собственностью этих «нижних». На позавчерашнем номере «МК» гора мусора, яичная скорлупа, плохо обглоданные куриные кости, огрызки огурцов, хлебных крошек, пакетиков чая. И все это тоже начинает попахивать. К тому же, приткнуться куда-нибудь со своим харчем невозможно. Кстати, его у меня и нет. Но это неважно, главное это права на четверть столика. Хотя бы кулак положить просто так. А этим старым пердунам все по барабану, как будто они здесь одни, а то что «сверху», бесплатное и досадное приложение.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
Я, конечно, могу вынести весь этот мусор, но боюсь, что подымится такой, хай, что лучше не делать этого. Да и есть я все равно не хочу. Весь день пью только пиво, благо запасся еще в Москве с вечера. Пиво теплое, но другого, холодненького, только из холодильничка, не предвидится, ибо сказано «ничто так не согревает душу, как холодное пиво». В ресторан топать для меня слишком, а до последнего купе, тележки с «разностями» не доползают. Ну, и черт с ними. Осталось ехать около двенадцати часов, сойдет и так. Да и с деньгами у меня не очень.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
Дурь, какая! Вот же привязалась, зараза. Тьфу, на нее! Столько лет прошло, а тут, на тебе, выскочила и пристала. Это меня, а не «его», меня понесло к черту на рога. Может быть, на галерах было бы лучше, кто знает. А еще лучше, сидел бы себе в Москве и не рыпался, были же предложения. А теперь вот…
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
Да, не на галеры, а к черту на кулички, а точнее в Засранск! Решил явить себя столичной «штучкой», повыпендриться в провинции со своей режиссурой… ни денег, ни славы, ни боже мой… тусня одна. Представляю себе…
Блин ты, как круто забирает, паразит. В дверь не вписался. А тут еще в коридоре под ногами «шнурки» шустрят с визгами – не задавить бы кого. И чего он раскочегарился, куда летит?
В тамбуре пусто и жарко как в сауне. Майка мгновенно прилипает к телу. Нужно быстренько курнуть, надышаться, отравиться… и забыться снова на ползающем под тобой матрасе. Одно радует, солнце уже цепляет за лесополосу. Еще часок продержаться и прохладней станет. Окно выбить, что ли?
- Клюшку дать?
Так, приехали. Я здесь не один. Вроде бы никого не было, когда выходил в тамбур. Оба-на! Нет, вы только поглядите, какой колорит! Такую старушенцию не заметить, совсем мозги поплыли. Это же чудо природы – в кино такой грим сделать, на «Нику» потянет, чистая баба-яга или столетняя ведьма из сказки. С виду, метр с подошвами, а если разогнуть, то может и выше меня станет, а я, между прочим, выше среднего… ею бы «шнурков» по ночам пугать чтобы писались со страху.
Вот только по прикиду больше на Голливуд смахивает. Ведьма из средневековья. Таких ведьм в свое время на кострах палили. Хотя бы за то, что борода редкая как у этой на роже, и один глаз мутно-зеленый, а на другом бельмо…
- Так я спрашиваю, Пашенька, тебе клюшку дать?
- Какую клюшку, старая?
- Ты же оконце собрался высаживать. Не кулаком же. Тут клюшкою моею вдобнее.
И действительно, достает откуда-то из-за спины палку, на вид дубовую, массивную, вроде бейсбольной биты. Нет, все же только самый верх деревянный, а дальше медь, бронза или еще какой металл... Чудная трость-клюка.
- Так вот же посошок мой. Заговоренный. Им и махать не надо, только коснись, а стеклышко само и посыплется. А то, девствительно, дыхнуть нечем. Пекло оченно.
- Слышь, старая… стекла я бить не буду, потому как неправильно это. А ты мне вот чего… про имя мое. Ты что, в паспорт мой глядела? Ась? Ты же не глухая?
- Сам ты глухой, Пашенька. Обижаешь стару жанщину. Накой мне твой пачпорт? Это ж как? Тышу лет прокантоваться на свете, да чтоб имен-то не знать?
- Так уж и «тышу»?
- А то.
- Да тебе… лет девяносто завтра к обеду только.
- Срамник какой, комплимантами смущать вздумал. Не хошь лупить оконце сам, так мне это раз плюнуть.
Пошамкала ртом беззубым и плюнула на стекло. И странное дело, от этого легкого плевочка, стекло вдруг зашипело, трещинки по нему мелкие-мелкие побежали. И при очередном стыке рельс, сыпанулось, вылетело беззвучно наружу. В тамбур ворвался свежий ветер, наполненный запахами перезрелого августовского вечера.
- Вот так-то лучшее будет.
- Хулиганка ты, бабка, я смотрю.
- Сам такой! Я вот тебе чего скажу. Ты теперь в Засранск едешь, как на галеры какие…
- Тебе-то что?
- Не перебивай, а то я сама забуду… про что это я хотела… поганец ты все же, Пашка, перебил, вот ведь…
- Ты про галеры…
- Ну, да… да при чем тут галеры? Я про Засранск…
- Который Никольск.
- А говорил… ну, пусть Никольском будет. Заразницы никакой – дыра дырой супротив столицы. Про Никольск. Ты уж там, поаккуратнее со своим балаганом. Че попало не выставляй на сцене. Вон, я гляжу, пиеску немчуры представить хочешь. Не срамись. Не бывать успеху…
- Не хочу заглядывать в будущее - зачем лишний раз себя расстраивать. Не будет успеха, и что с того?
- Как что? Погоришь…
- Ну, накроюсь медным тазом, потом из него же умоюсь, да и слиняю…
- Дело конешно твое, но беды не оберешься. Сам поймешь, я тебя пердупредила. Може тебе клюку свою оставить? Ты не гляди, что она больша, она… как это… вот ведь… как его - склейроз! Тэлэскопична. Складнивается.
- Обойдусь.
- Ну, гляди сам. А то мне не жалко.
- Куда я с такой хреновиной?
- Так я, так уж и быть, тебе ее на место сама уж… че там, доставлю. А покуда прощевай. Може и не свидаемся боле.
И старуха прошла сквозь межвагонную тамбурную дверь. Я, рванулся за ней – «куда ты, бабка, вагон последний» - даже успел, что есть силы, рвануть дверь. А
|
