становился большим, его оставляли, принимаясь за следующий. С нами были две учительницы из нашей школы, и они не слишком на нас наседали, но мы с нетерпением ждали свою классную руководительницу Галину Сергеевну и химичку Тамару Артемовну. Они должны были через десять дней сменить первых двух. Однако с их приездом наша мимолетная радость улетучилась. Обе были хмурыми, недовольными и ко всему придирались. Мы-то надеялись на их защиту. Но никто из учителей, когда вместо завтрака нас кормили вишнями, не вступился и не потребовал еды или отмены работ.
А к середине месяца за одноклассниками стали приезжать родители: кто с путевкой на море, кто со справкой о состоянии здоровья, а кто и просто с просьбой освободить любимое чадо от непосильных сельхозработ. И когда до конца практики оставалось десять дней, наша комната опустела ровно наполовину. Остались лишь те, о ком беспокоиться было некому, или чьи родители считали, что тяжелый физический труд необходим подрастающему поколению. Среди них были мы с Таней и Андрей. Но оставшиеся страшно завидовали счастливчикам, покинувших трудовую практику стараниями любящих родителей.
Однако получалось, что можно лишиться половины работников и не заботиться о выполнении плана полевых работ. Значит, сколько и на что мы заработали, не имело никакого значения! По воскресеньям нам давали выходной, который мы всю неделю ждали с большим нетерпением. Но за несколько дней до отъезда нам объявили, что от последнего выходного придется отказаться, ибо мы - что? Правильно – ничего не заработали! И тут безропотные школьники взбунтовались - посовещавшись накануне, решили на работу не выходить.
Когда воскресным утром нас пришли будить, никто не хотел вставать. Но спать нам не дали, и мы решили пойти на завтрак, а после него разойтись в разные стороны. Так и сделали: в автобусы, ожидавшие нас возле столовой, никто не сел. Тогда начальник лагеря стал уговаривать нас поехать на работу, но согласились только десять или двенадцать человек, а остальные разбрелись по окрестностям.
Мы долго шли по дороге, ведущей на холмистую возвышенность. С холма нам открылась красивая панорама. Внизу среди осоки и камней текла извилистая речка, поражавшая своей чистой и отраженной небом, синевой. Сочно-зеленые трава и кусты сбегали по пологому склону к самой воде. Небо чистое, летнее, солнце яркое, облака клочьями ваты плывут куда-то, а их тени пятнами ползут по склонам холмов, которых было много вокруг. Было так хорошо, что никто вспоминал об объявленной забастовке. Ребята стали спускаться по склону к воде, а я осталась сидеть на краю обрыва с одной из девочек нашей школы. У нее с собой были игральные карты, и она предложила мне погадать. От скуки в лагере все повально были заражены гаданием на картах, гадали все и всем, независимо от умения.
Я смеялась над девчачьими пророчествами, но эта девочка нагадала мне безответную любовь, добавив: «Даже не надейся». Стандартные слова любой гадалки, но так полоснули по сердцу, хотя я видела - Андрей не обращал на меня внимания. Для него меня, как бы, не существовало. Я не входила в круг интересующих его людей. Но очень хотелось верить, что каким-то чудом все может измениться.
Когда к вечеру вернулись в лагерь, нам заявили, что кормить прогульщиков никто не будет. Уже перед закрытием кухни кто-то из ребят выпросил хлеба в столовой, и мы по-братски поделили его между собой.
А на следующий день состоялось судилище, на котором стыдили всех, кто не вышел на воскресник, очередной раз упрекнув школьников в плохой работе, не окупающей затраты на еду. Нас построили в шеренгу, и Галина Сергеевна, подходя к каждому, задавала один вопрос: «Ты считаешь себя правым в том, что вы не вышли работать?» И каждый неуверенно отвечал: «Да». Я искала глазами Андрея, что скажет он? Но он сидел на скамейке среди честных людей, не участвовавших в воскресном саботаже, и с интересом наблюдал позор одноклассников. Когда Галина Сергеевна задала этот вопрос мне, и я тоже ответила «да», Андрей насмешливо фыркнул.
Ему повезло - у него болели руки, и он заранее попросил классную руководительницу освободить его от работы в воскресенье. В субботу он ушел с поля раньше всех из-за того, что порезал руки осокой. На морковном поле случалось - неожиданно на грядке встречался целый сноп из высокой осоки. Я думала, она растет только у воды. От нас требовали вырывать ее с корнем, что было совершенно невозможно, но мы, ломая ее под корень, все-таки ни разу не поранились.
Тогда я искренне пожалела Андрея. Однако самой мне в голову не пришло отпроситься с работы на кухне, когда приходилось, превозмогая боль в обожженных руках, мыть посуду горячей водой. Вообще, не принято было жаловаться на тяжелые условия, отсутствие санузлов для личной гигиены, плохую еду. Только через несколько лет, перечитывая колхозную эпопею, червь сомнения заполз в мою душу: порезанные ладони – отличный повод спасти репутацию, не став штрейкбрехером.
Прошло много лет, и эта тоненькая тетрадь напомнила о том, чем был для меня тот далекий месяц в деревне. Помню, как страстно мы хотели домой, считая каждый прожитый день в тех спартанских условиях. Обратно уезжали автобусами, пели песни, смеялись, с радостью покидая остающийся позади ландшафт полей, на которых пришлось так тяжело работать. Но именно тогда я поняла, что способна вынести большую физическую нагрузку. А еще, казалось, что повзрослела в то лето. Но только казалось.
Первого сентября моя подруга Таня, как ни в чем не бывало, села рядом со мной за одну парту, навсегда забыв о временной дружбе, приключившейся с ней на летней практике. Я не стала ее ни в чем упрекать, и школьная жизнь пошла своим чередом. По прошествии многих лет, Таня совершенно не помнила подругу-однодневку.
Моя первая и безответная любовь осталась безответной, как и предсказали игральные карты. Влюбившись в обычного подростка, сама того не желая, взрастила в себе глубокое чувство, от которого уже никогда не смогла избавиться.
Окончив школу, Андрей уехал учиться в другой город, и, оказалось, уехал навсегда. Золотую медаль, несмотря на то, что честно заслужил, и даже не пожалел рук, он так и не получил, но это уже другая история.
Ноябрь 2024
