Уикенд в Кусты Эрбалонги

Погода стояла издевательски сюрреалистичная: палящее солнце жарило макушки, пока из фиолетовых туч на них одновременно падали ледяной дождь и хлопья грязного снега.
В 6 утра вся эта гламурная нечисть сгрудилась на крошечном бетонном пятачке остановки.
Ожидался «мини-автобус» — ржавое корыто на колесах, которое прибыло с опозданием в час, изрыгая густой черный дым прямо в лица «звездам».
Начался штурм. Животный страх не влезть в это жестяное гетто превратил элиту в стадо павианов.
Очаровательная Актриса, чье лицо застыло в голливудской улыбке, методично вбивала свой локоть в печень Сеньки, используя его туловище как трамплин. В ответ Певица, задыхаясь от ярости, вцепилась в подол платья Актрисы и вырвала кусок ткани, обнажив её исхудалое колено.
Танцовщица, решив, что лестница — это сцена, картинно растянулась на ступенях. Рок-певец, не теряя времени, использовал её спину вместо коврика, тщательно вытерев свои кованые сапоги о её черный брючный костюм он оказался внутри.
— Пардон, крошка, искусство требует жертв! — прохрипел тот и, пытаясь изобразить джентльмена, рывком поднял её за волосы. Не рассчитав траекторию, он впечатал локоть в челюсть Сандаля, который с вожделением пытался лизнуть тающее мороженое. Клубничный пломбир, смешанный с кровью и горчицей, ровным слоем зацементировал лицо маньяка.
Внутри автобуса наступил ад. Сенька оказался единственным «креслом» для Мегадиректора, который уселся ему на колени, раздавливая тазовые кости бедолаги своим весом.
Певица и Актриса, втиснутые в одно сиденье, рассчитанное на ребенка, бились лбами за право отразиться в крошечном осколке зеркальца, вырывая друг другу ресницы.
Танцовщица, лишенная места, вцепилась в поручень и принялась извиваться под звуки магнитолы водителя.
Шофер оказался, мрачным типом с лицом убийцы. Он на полную громкость крутил «Печальные крокодильи песни» — заунывный вой на неизвестном языке, от которого у Сеньки из ушей потекла сера.
Маршрутка дернулась и понеслась к обрывам Эрбалонги, подпрыгивая на каждой кочке так, что головы пассажиров методично вбивались в железный потолок.
На «Поляну Грез» они выползли только после обеда, избитые дорогой и одуревшие от жары. Сенька, чей бантик на лысине теперь напоминал присохший кусок гнилого мяса, внезапно ощутил прилив идиотского энтузиазма.
— Горная вода! — заверещал он, выливая драгоценный лимонад прямо в сухую пыль. — Это же жидкий хрусталь! Вы все должны испить из моих рук!
Он помчался к водопаду, который ревел, как стадо раненых бизонов. Бухгалтер, решив умыться, поскользнулся на склизком камне и со скоростью торпеды понесся по течению.
— Я ихтио-о-олог! — донеслось из пены за секунду до того, как его пухлое тело с глухим шлепком ухнуло в стометровую бездну обрыва. Система даже не заметила потери своего самого верного раба.
Певица, с трудом дыша от возбуждения, лихорадочно перелистывала страницы Святого Жёлтого Журнала. Она искала ту самую заметку: «Секрет вечной юности сибирских шаманов: ледяной жар и земля предков».
— Вот оно! — вскрикнула звезда, впиваясь глазами в текст. — «Нанесите субстанцию на скулы и ждите знака свыше...»
В этот момент из густых, вонючих кустов выкатился Сандаль. Он выглядел так, будто сам только что восстал из этой самой «земли предков».
— О, белла синьора! — прохрипел тот, его глаза вращались в разные стороны. — Забудьте про журналы! Я принес вам Эликсир Огненного Льда!
Он выхватил из-за пазухи свой вечный рожок. Пломбир густо, до черноты перемешанный с сырой землей, горчицей, хвоей и каким-то вонючим лесным перегноем.
— Это не просто мороженое! — вдохновенно принялся врать Сандаль, размахивая грязными руками. — Это магическая мазь атлантов. Она разогревает кровь до кипения и одновременно замораживает время в ваших морщинах. Мажьте, синьора, не жалейте!
Певица, с трудом сглатывая вязкую слюну от предвкушения вечной юности, лихорадочно втирала чернозем, смешанный с талым пломбиром, горчицей себе в скулы.
Жар и холод боролись на её лице, как две армии, превращая кожу в пылающий ледник.
Сандаль, видя, что жертва полностью в его власти, встал на коленки, готовясь потребовать у неё «право на сакральный кус её туфли в качестве платы за магию.
Но на самом пике своего пророчества, когда он уже воздел грязные когти к небу, почва под его ногами — подмытая недавним молочным взрывом — внезапно сработала как гидравлический капкан.
С коротким, нелепым «бульк!», звуком лопнувшей струны и оглушительным, раскатистым пердежом, который прозвучал как выстрел из старой гаубицы, Сандаль мгновенно провалился в глубокую скрытую расщелину. Грязный бурый дым на секунду завис над дырой, в которую ушел «пророк».
Певица замерла с поднятой рукой, измазанной в черно-белом месиве. Она посмотрела на пустую, дымящуюся дыру в земле, откуда всё еще доносилось эхо этого громового звука. Глаза её расширились, и в них вспыхнул свет абсолютного, шизофренического экстаза.
— О... — прошептала та, и по её грязным щекам потекли слезы фанатичного восторга. — Это был не просто уход... Это была Музыка Сфер! Слышите?! Этот небесный трубный глас... боги приветствуют своего посланника!
Она жадно втянула носом воздух, в котором смешались запахи лесного перегноя и метана из кишечника маньяка.
— И этот аромат... — Певица прикрыла глаза в блаженстве. — Благовония Олимпа! Запах серы и первородной силы! Святой оставил мне свой последний, самый мощный дар — эфирную эссенцию богов!
Звезда лихорадочно принялась доскребать остатки «святого мороженого» с вафли, втирая его в шею и зону декольте, стараясь поймать каждую молекулу «божественного дыма».
— Я избрана! — выла она на весь лес, размазывая грязь по губам. — Я освящена небесным громом и запахом вечности!
А в это время где-то глубоко в корнях старой ели, Сандаль, приземлившийся на пятую точку, пытался понять, почему его «газовая атака» совпала с падением в преисподнюю, и не пора ли ему открывать собственную церковь.
Мегадиректор, чей инстинкт воровства был сильнее инстинкта самосохранения, полез в дупло старой ели, надеясь найти там заначку неучтенного меда. Но только это были совершенно другие пчелы они не собирали никтар и не делали мед. Это были Пчелы-Аудиторы. Эти твари питались исключительно измельченными приказами об увольнении и ненавидели запах дорогого одеколона «Власть».
Почуяв аромат «статуса», рой превратился в живое черное облако, гудящее на частоте неисправного ксерокса.
Насекомые, игнорируя плебс, начали методично вбивать свои жала в розовую, потную лысину Директора. Каждое попадание оставляло на коже багровый след, похожий на печать «ОТКАЗАНО».
Вокруг его головы сформировался пульсирующий терновый венец из яда и офисной ярости. Директор выл, но пчелы-клерки продолжали жалить его.
Актриса, решив проявить верноподданнический героизм, принялась крутить своим белым платьем, пытаясь отогнать этих монстров. Она начала вращаться с такой скоростью, что её юбка превратилась в режущие лопасти вертолета «Ми-8». Возникла чудовищная центробежная сила, и Актрису, вместе с вцепившейся в её левую туфлю Танцовщицей, сорвало с земли. Две «розовые кометы» с воплями ужаса начали описывать безумные круги над лесом, с хрустом срезая верхушки елей своими костлявыми телами.
С неба посыпались обрубки веток.
В этот момент бидон с молоком у Бабы Шуры, стоявший на солнцепеке, достиг критической массы. Молоко сдетонировало с силой грязной атомной бомбы. Молочный гриб поднялся над поляной, накрыв всё живое густым, липким, непроглядным саваном.
В этом белом мареве, пахнущем детским садом и смертью, воцарилась тишина, прерываемая лишь чавканьем невидимых ударов скалки и истошным, захлебывающимся криком вернувшегося из небытия Сеньки:
— Кто?! Какая тварь наступила на мой единственный бутерброд с ливерной колбасой «Особая»?! Господи, ты забрал у меня веру в человечество, но зачем ты раздавил мой обед?!
И тут из молочного тумана, небрежно поправляя зеркальные очки, вышел Мега-Эстен. На нем были золотые шорты, отливающие на солнце, как слитки в швейцарском банке. Под мышкой он сжимал Святой Желтый Журнал — единственный документ, который не горел в этом аду.
Эстен окинул взглядом руины отдыха: Директор бился в конвульсиях под гнетом пчелиного аудита, «кометы» из звезд продолжающих косить лес, а Сенька пытался сгрести остатки колбасы с грязной травы.
— Пленэр удался, — холодно процедил Эстен.
Певица и Актриса, совершавшие над лесом мертвые петли со скоростью пикирующих бомбардировщиков, начали терять высоту. Центробежная сила иссякла, сменившись безжалостным законом всемирного тяготения Мегакорпорации.
Мега-Эстен, не отрывая взгляда от глянцевых страниц, едва заметно повел левой бровью. В ту же секунду два стальных шезлонга с грохотом разложились на поляне, выставив свои брезентовые челюсти.
БА-БАХ!
Первой в шезлонг впечаталась Актриса. Она вошла в него под углом в сорок пять градусов, сложившись пополам с сухим хрустом дорогого корсета. Её ноги по инерции продолжили движение, описывая дугу и в итоге нежно обняв её собственный затылок.
В этой мертвой, звенящей тишине, когда все замерли, ожидая её первого слова, из глубины её зажатого корсетом кишечника вырвался одинокий, тонкий, пронзительный «пи-и-ик».
Этот пук был настолько деликатным и пронзительным, что он перекрыл шум водопада, и прозвучал как последняя флейта в оркестре на тонущем «Титанике». Актриса замерла в позе эмбриона, она покраснела и её глаза расширились до размеров чайных блюдец.
— Это... — прохрипела она, пытаясь сохранить лицо, — это был... свист ветра в моих кружевах.
Следом, издав звук падающего рояля, приземлилась Танцовщица. Она не попала в центр, а зацепилась за край шезлонга своим носом. Конструкция мгновенно захлопнулась, зажав диву, как муху в книге.
— Маэстро! — донеслось из недр брезента. — Какой звук! Какая акустика! Этот «инструмент» Актрисы настроен на частоту богов!
Эстен медленно перевернул страницу Журнала.
— Посадка засчитана по классу «Эконом с музыкальным сопровождением, — сухо бросил он. — Шура, принеси монтировку, нужно извлечь этих «духовых исполнителей» из мебели, пока они не начали сольный концерт.
Сенька, наблюдавший за этим из кустов, непроизвольно перекрестился остатком своего бутерброда, надеясь, что его собственный кишечник проявит большее уважение к тишине Эрбалонги.
Ночь в кустах Эрбалонги выдалась промозглой, как дыхание налогового инспектора.
Тишину леса разрывал Мегадиректор. Он не просто храпел — он выдавал серию звуков, похожих на работу неисправного дробильного станка, перемалывающего кости конкурентов. Каждый его вдох заставлял листья на кустах сворачиваться в трубочку, а выдох поднимал в воздух мелкий гравий.
Певица, Актриса и Танцовщица, втиснутые в один спальный мешок, рассчитанный на карлика, мучились в аду.
— Этот звук... он разрушает мою ауру! — шипела Певица, пытаясь заткнуть уши остатками своего «магического мороженого».
— Это не храп, это марш смерти моей карьеры! — рыдала Актриса, чьё лицо в лунном свете напоминало помятую маску из папье-маше.
Они пихали Сеньку локтями в бока,